На 17 января назначено заседание единого координационного центра политических движений и социальных групп протестного движения. Мы публикуем интервью с одним из лидеров движения Сергеем Удальцовым о его видении текущего политического момента и актуальных политических задач. Беседовал Григорий Охотин.

Что такое Комитет национального спасения, о котором вы все время говорите?

10 декабря находясь в больнице – это была первая госпитализация в ходе голодовки – я бросил в общественное сознание мысль: «Давайте создавать Комитет национального спасения на базе широкого гражданского движения». Пусть само движение будет мягко структурировано, пусть будет основной упор на сетевой принцип, но должна быть более четкая координация принятия решений. Сегодня есть такая проблема: кто-то принимает такие решения, кто-то другие, кто-то подает заявки на проведение митингов, кто-то недоволен, что без них подали, кто-то считает, что нужны переговоры с властями, кто-то нет и т.д. Чем быстрее мы создадим координационные центры, куда будут входить влиятельные люди, которых поддержит интернет-аудитория, тем, я думаю, будет лучше. Не важно, как это будет называться, но такой механизм принятия решений должен быть как можно скорее создан. Это краткосрочная задача, а дальше жизнь покажет.

25 декабря в интервью вы говорили, что создание подобного Комитета национального спасения – задача ближайшего будущего, называли сроки – 2-3 недели. Три недели заканчиваются 15 января. Вы видите какое-то движение в эту сторону, какой-то успех есть?

Об успехах пока говорить рано, но результат определенно есть. Я только 4 января освободился [из спецриемника после месячного заключения — Г.О.], 5-го уже пришел на заседание инициативной группы на Сетевом телевидении. Мы довольно далеко продвинулись. В эту будущую структуру могут входить все: конкретные люди, организации, структурироваться по районному принципу и формировать рабочие направления. Организационная комиссия – чтобы готовить митинги, кому это интересно, пожалуйста: клеим листовки, раздаем газеты, что угодно. Политическая комиссия – у кого есть интерес вырабатывать требования, писать какие-то программы, законодательные реформы, там каждому найдется место. На ближайшей встрече 17 января, я думаю, такая структура будет учреждена.

Почему вы отложили этот процесс до 17 января?

Шли праздники, и ряд людей был в отъезде. Но была сформирована переговорная группа: Алексей Навальный, Лев Пономарев, Илья Пономарев, Игорь Бакиров (движение «Белая ленточка»), меня туда избрали. Сейчас мы ведем интенсивные переговоры и с Лигой избирателей, и с оргкомитетом, который подавал заявки на предыдущий митинг, и с «Круглым столом 12 декабря».

Задача-максимум – 17 января мы договоримся о том, что все сливаемся в Москве в общую структуру. Там всем найдется место, и дальше по профилю делаем рабочие группы. Главное – вовлечь не только VIP-персон, но и рядовых людей, которые главные двигатели всего этого процесса и пусть они проявляют больше инициативы. Никто никого не собирается подминать под себя, ни в коем случае.

Если это получится, то 17 января можно будет сформировать демократическим путем некий Координационный Совет, который сможет оперативно вырабатывать и принимать решения.

Какова должна быть процедура формирования Совета?

Координационный совет должен быть довольно компактным, то есть это не 2-3 человека, но и не 500 человек, а в пределах 40-50 человек. На половину совет должен формироваться путем голосования в интернете, а второй сегмент – путем делегирования от политических и общественных организаций. Мы предлагаем 5 фракций для делегирования: левый блок, либеральный блок, националистический (мне приятнее их называть патриотический блок, так или иначе, условием вхождения в совет будет подписание определенной декларации, отвергающей человеконенавистнические взгляды), гражданская фракция и социальная фракция.

Гражданская фракция – это, например, такие инициативы, как «Белая лента», Лига избирателей, а социальная – это некие структуры типа Моссовета, независимые профсоюзы, экологи. Такой подход позволит гармонично, равномерно учесть все интересы.

То есть вы имеете в виду формат 5х5 по фракциям – 25 человек, и 25 человек — голосованием по Интернету?

Примерно так. Опять же, это мое видение, могут быть подвижки туда-сюда. Кроме того, Координационный совет должен регулярно ротироваться. Если мы быстро решим все задачи и в стране появится новая, демократически избранная власть, то надолго сохранять эту структуру не надо. Но если борьба затянется, то ротация Координационного совета нужна, чтобы не было бронзовения и узурпации. Я не даю прогнозы, может и не удастся всех сплотить, будем сплачивать тех, кто готов, а с остальными выстраивать какие-то партнерские отношения.

Насколько вообще формат таких советов, разговоров, переговоров, консультаций имеет смысл, какой там КПД и возможно ли что-то реальное таким способом сделать?

Пока то, что все видели в трансляции СОТВ – это не работа Координационного совета. Это общие собрания, туда может прийти любой, нет никаких фильтров – и я считаю, что для начального этапа это нормально, не надо устраивать фейс-контроль. Если будет четко структурирован Координационный совет, члены которого будут делегированы, избраны, это будут люди с определенным опытом, авторитетом, все люди адекватные и здравомыслящие – то это вполне работоспособный коллектив, и мы будем, учитывая баланс разных интересов, принимать взвешенное решение. Это будет разительно отличаться от общих собраний, которые тоже иногда нужны.

Он-лайн трансляции довольно компактного оргкомитета митинга 24 декабря вызывали очень сложные эмоции — и у зрителей, и у участников, там мало было сухого остатка, много амбиций.

Все не просто. Я думаю, онлайн-трансляции надо дозировать и не превращаться в политический «Дом-2», когда весь процесс превращается в цирк. Какие-то знаковые собрания, где принимаются важные решения, транслировать нужно, а любые рабочие встречи давать он-лайн – я лично противник. Это демократия в извращенном смысле слова, которая может оттолкнуть людей и они скажут: «Ну их на хрен, нам нужен новый Сталин, новый вождь» или «Пусть все решают 2-3 человека». Это очень опасно.

Чем именно такой Координационный совет должен заниматься?

Нам пока не надо принимать много решений, не надо утверждать законы страны. Мы будем принимать только некоторый набор решений: по конкретным акциям и митингам — о том, когда и где их организовывать и кто за что отвечает. Основные требования формирует площадь, но их можно уточнять, корректировать, делать более четкими и понятными. Вопрос переговоров: возможно, невозможно, с кем, в каком составе. Мы пока не говорим, что эта структура станет альтернативной властью, как Советы в 1917 году. Теоретически может быть и такое развитие событий, но об этом пока рано говорить.

Риторика про Советы, вообще про прямое народовластие, которой много и в программе «Левого фронта», и в ваших текущих заявлениях — она многих пугает из-за ассоциаций с 1917 годом, когда именно путем захвата Советов большевики захватили власть.

Пока рано говорить о том, что это какие-то альтернативные органы власти. Координационные центры — не только в Москве, по всей стране – предлагается формировать по прозрачным процедурам и на паритетных основаниях, чтобы не было угрозы того, что кто-то их захватит, нагнав куда-то людей.

Если брать низовые территориальные структуры, во-первых, это будет стимул проявлять активность всем политическим направлениям. Если же так всего бояться, то тогда выход только один: нам нужна диктатура, когда за нас все будут решать новый Сталин или новый Путин. Мы все это проходили, издержки есть, демократически институты несовершенны, но все-таки демократические процедуры, на мой взгляд, безальтернативны.

Вы говорили много раз, что сейчас главное – не допустить проведения выборов 4 марта. На совете «Левого фронта» 8 января вы приняли обращение к Зюганову и Миронову как к кандидатам в президенты с призывом их взять на себя реформистские обязательства. Почему вы изменили свою позицию, не является ли это некой разновидностью сепаратных переговоров – левых с левыми? КПРФ и Справедливая Россия – тоже власть, даже по Конституции.

Наша позиция органично выстраивается в единую целую картину. Выборы президента – нелегитимны, законодательство о выборах президента – дискриминационно, оно отсекает от участия в выборах большинство потенциальных кандидатов, и сегодня мы реально видим, что зарегистрированы только системные политики — эта позиция остается. Неизменным остается и требование проведения после избирательной реформы новых выборов президента и парламента.

Другой вопрос — тактики, как технически быстрее прийти к реализации этих требований. Понятно, что мы сейчас апеллируем к власти, к Путину и Медведеву, по сути дела, чтобы они приняли это решение. Уже пошел второй месяц массовых выступлений, но пока никаких конкретных реакций на наши требования нет.

Выступление Медведева перед Федеральным собранием я бы не назвал адекватной реакцией: он сделал некоторые обещания провести реформы в избирательном законодательстве, но если проанализировать его предложения – это такие коварные полумеры косметического характера. Он предлагает радикально снизить требования к регистрирующимся партиям, но при этом никто не говорит, что будет восстановлено право создавать избирательные блоки. Раньше была сверхцентрализация, теперь говорят: «Вы хотели демократию, получите». Появится 100-200 партий, условно, потому что по таким нормам мы вдвоем соберемся, друзей подтянем и при желании зарегистрируем партию. Чтобы раздробить оппозицию это хорошая реформа, а партия власти будет консолидированно держаться. Да и не факт, что эти «реформы» не будут отменены в случае избрания Путина.

Поэтому помимо апелляции к власти мы можем попробовать, шанс не велик – может быть, минимальный – использовать системных кандидатов. Что-то человеческое в них остается.

В Зюганове я не уверен…

Давайте без фамилий, мы обратились к левым кандидатам. У нас даже есть негласные договоренности, что либеральные организации могут обратиться к более близким им кандидатам, Прохорову, если его зарегистрируют, Явлинскому. К Жириновскому смысла нет обращаться, это высшая степень цинизма. Это не сепаратизм, мы выступаем от имени «Левого фронта», публично – мы не говорим от имени всего проспекта Сахарова и Болотной площади. Мы даем этим кандидатам механизм стать гарантами реализации народных требований, то есть стать президентом переходного периода на определенный срок.

Допустим, Зюганов – пока он по всем исследованиям имеет наибольший рейтинг – дает такие гарантии, подписывает публичное обязательство на встрече с нашим гражданским сообществом. Не сработает эта тактика, так в любом случае будет девиз «Ни одного голоса Путину!».

Как вы относитесь к Дмитрию Медведеву как возможному «переходному президенту», ведь он единственный, кто по Конституции не имеет больше права идти на два срока подряд, это хоть какая-то дополнительная гарантия.

Идея не безумная, все в его руках. Требования Болотной площади и проспекта Сахарова адресованы власти и в первую очередь действующему президенту, как бы мы к нему не относились. Мы обратились к Зюганову и Миронову, потому что к Медведеву обращение, можно считать, площадь направила. Вариант с Медведевым де-факто просматривается, сбрасывать его со счетов не стоит – у него есть еще время выполнить требования народа, но для этого он должен войти в серьезный конфликт с частью элиты. Решится он на это – хорошо, войдет в историю как прогрессивный деятель. Я лично в это верю меньше, чем в то, что Зюганов или Миронов дадут полные гарантии.

Если ни один из этих сценариев не сработает, а власть тупо протащит Путина – такой сценарий возможен, я думаю, он пока наиболее вероятен, к сожалению, то сможем ли мы, общество, мобилизоваться и жестко сказать: «Нет, не признаем эти выборы! Путин уходи!»? Тогда должны быть непрерывные акции протеста, палаточные городки, надо подключать профсоюзы – при всей их сегодняшней слабости, метод политической забастовки используется во многих странах. Если мы это съедим, проглотим, то потом будет разочарование и спад активности. А все экономические прогнозы говорят о том, что России уже осенью придется затягивать пояса, проводить антисоциальную политику по сути. Если такую политику Путин будет проводить, тогда может быть серьезная катастрофа, взрыв, что угодно. Не хотелось бы до этого доводить, я в душе революционер, но мы понимаем, что все эти процессы кроме романтического и героического ареала имеют и оборотную сторону: это дестабилизация экономики, дестабилизация общественной жизни, некий хаос, рост преступности. Это принесет страдания в той или иной форме всем, надеюсь, что обойдется без большой крови.

Вы не чувствуете никакой двойственности в том, что вы с одной стороны выступаете за отмену результатов выборов 2011 года и призываете всех депутатов сдать мандат, с другой стороны Илья Пономарев, член «Левого фронта» – депутат Госдумы?

Это вполне нормальный диалектический метод. Мы с одной стороны четко позиционируем себя как противников нелегитимных бесчестных выборов и говорим, что нужны новые свободные выборы. Но тактически, как люди гибко и трезво мыслящие, считаем возможным использовать самые разные схемы. Можно, конечно, сказать: «Все, ничего не признаем, все на баррикады», – мне эта позиция даже и ближе. Но видно, что общество не так быстро созревает к каким-то радикальным настроениям. При всей тяге к переменам идти на баррикады и восстание пока общество не готово. Поэтому я считаю, что гибкий подход на сегодня наиболее оптимален. Твердолобость и догматизм излишне навредит и не позволит консолидировать массы.

Про Пономарева. У нас был четкий призыв: «Сдайте мандаты». Здесь опять же надо подходить не догматически, а учитывать реалии. Если обе фракции сдают мандаты, тогда Дума становится неработоспособной – это одно, а если сдаст один депутат, то эффект будет невелик. Мы будем смотреть на развитие событий. Кстати, Пономарев думает над этим, мы с ним это обсуждали и он не исключает после марта, если власть пустится во все тяжкие, что мандат сдаст. Но сейчас, когда идет массовая протестная волна, у него есть неприкосновенность, другие депутатские полномочия — это приносит пользу.

Заявку на митинг 10 декабря подавали вы и «Левый фронт». Вы планировали или предвидели такое развитие событий?

Если говорить честно, подавали заявку на всякий случай. Это некое стихийное предвидение, все удачно совпало, мы внесли свой вклад. Мы еще до 4 декабря думали, как будет развиваться ситуация. Конечно, прогнозировали, что будут фальсификации – «Левый фронт» заведомо считал эти выборы незаконными и не считал правильным в них участвовать. Было понятно, что выборы вызовут возмущение, но прогнозировать их в таком объеме, что настолько массово люди пойдут на улицу, наверное, никто не мог. Мы решили, что надо подать некие заявки, застолбить пространство, потому что рост протестной активности пойдет и митинг будет востребован, но на такой рост мы, конечно, не рассчитывали.

Заявка была на 300 человек?

Заявка была подана на площадь Революции, а в городских структурах есть нормы заполняемости территории. Опять же, это искусственные нормы, они не соответствуют реальности, но на той площади давно установлена схема в 300 человек. Заявителями были я, моя супруга и представитель движения «Солидарность». Когда пошла волна, когда в интернете сначала 20-30, потом 40 тысяч записалось – власти, конечно, стали руки выкручивать.

Я в это время был в изоляции [Удальцов находился под административным арестом с 4 декабря по 4 января — Г.О.], и только когда попал в больницу смог по телефону общаться. Моя супруга делала, что могла, и я до сих пор считаю, что этот компромисс был излишним. К сожалению, была попытка перехвата инициативы, даже сепаратный сговор в определенной степени. Я тогда открыто заявлял, что представители либеральной оппозиции не очень правильно и красиво поступили. Но я не делаю из этого трагедии.

Мы, как заявители, настаивали на том, что власти дали нам разрешение на 300 человек, но подсчитали только этот маленький скверик у памятника Маркса, а если подсчитать всю площадь рядом с гостиницей «Москва», с «Метрополем» – там большое пространство, и есть прекрасный выход – пойти навстречу друг другу, не ограничивать людей сквериком, там прекрасная площадь, на которой можно разместить не одну тысячу человек. С точки зрения эффекта воздействия на власть – это место было более выигрышное, рядом с Кремлем.

Но власти надавили, и фактически за нашей спиной ряд представителей либеральной оппозиции, в этом участвовал Немцов, Рыжков, Касьянов и еще кто-то, согласились на Болотную площадь. Я не говорю, что мы с ними из-за этого разорвали отношения, просто открыто им высказали, что это было не совсем правильно. Формально это даже было нарушение закона, заявители – мы, они не имели официального права такие решения принимать. Но власти поднажали, было сказано: «Или вы идете на Болотную, или мы на площади Революции отсчитаем 300 человек, а остальных будем разгонять». Конечно, это был шантаж

Это московские власти?

Московские, но я думаю, что за их спинами стояли федеральные. Эдуард Лимонов до сих пор с этим не смирился, он говорит, что нас предали. Он тогда остался на площади Революции и считаю, что не совсем правильно поступил. Мы, несмотря на то, что высказали свое несогласие и недовольство такой политикой сепаратных переговоров (и впредь, я думаю, этого надо стараться избегать всеми силами), приняли разумное решение, не стали тешить свои амбиции и договорились, что тем, кто соберется на площади Революции, власть обеспечит проход на Болотную площадь. В итоге, получилось шествие, собралось несколько тысяч человек на площади Революции, и власть выполнила обязательство, они спокойно дошли до Болотной.

В нынешней ситуации я всех призываю: мы должны друг другу прощать по возможности какие-то ошибки и смирять свои амбиции. Мы, как «Левый фронт», как организаторы того митинга, поступили политически грамотно, на пользу большинства, и в итоге никаких арестов не было, прошел хороший митинг на Болотной. Хотя я до сих пор убежден, если бы настояли на своем, и пришло бы столько людей на площадь Революции, никто бы их разгонять не стал.

Но я все время призываю, как миротворец – и считаю сегодня это очень важной своей функцией – не надо ссориться, давайте жить дружно, уберем амбиции. Разругаемся – очень быстро движение будет расколото, а власти только того и надо.

Что происходит вне Москвы с уличной активностью, с формированием новых лидеров — или все изменения по-прежнему идут только из Москвы?

Активность пошла везде, но Москва здесь явный лидер, даже в Петербурге значительно меньше. У нас традиция – все смотрят на столицу, что произойдет, грубо говоря, свергнут царя в Москве, и мы поддержим, а не свергнут… Это неправильная традиция, но она остается. Это не пренебрежение к жителям регионов ни в коей мере, но основная роль на нас, в Москве находящихся.

Мы постоянно говорим, что в повестку дня, кроме сугубо политических требований, надо включать элементы социальных требований. Во многих регионах еще срабатывает официальная пропаганда, и идут обращения с заводов от рабочих: «В Москве вышли зажравшиеся офисные работники из интернета, бездельники, жируют, и чего им не хватает – смуту сеют, а нам тут кушать порой нечего». Это и реально так, разрыв-то огромный в доходах.

У либералов и у левых разные видения экономической политики, но минимальные вопросы социальной справедливости не отрицают даже либералы, и националисты их не отрицают, и интернет-аудитория. Эту минимальную социальную повестку надо сформулировать, не перегружая ее какими-то деталями, и тогда мы будем более понятны регионами, и это может повысить региональную мобилизацию.

Что характерно, в провинции в протестах активнее участвуют системные партии. Внесистемная оппозиция там слабей, потому что давление и репрессии сильнее, а региональные структуры системных партий порой более свободны в действиях – там нет Администрации президента. В каких-то регионах КПРФ все это организует, где-то Справедливая Россия. Это можно только приветствовать, пусть региональные структуры этих партий тоже подталкивают свое руководство к радикализации – в хорошем смысле этого слова – потому что бесконечно сидеть на двух стульях не получится.

(с) Полит.Ру, Григорий Охотин, 17/01/2012

Осознание того, что Россия и россияне это две разные вещи – пожалуй, самое важное для украинского наблюдателя. То, что российское государство – это одно, а мы – это другое, я пытаюсь объяснить своим украинским собеседникам уже много лет, но, кажется, только в декабре эта мысль до них дошла. Русское общество действительно стало заметным, понятным стало и то, что страна и Кремль – субъекты абсолютно разные, если не противоположные.

Подобное возникновение новой сущности сопутствовало и оранжевой революции. И те, кто непосредственно стоял на Майдане, и аналитики тогда говорили, что на площадях украинцы стали политической нацией, обрели лицо.

Нельзя сказать, что Россия с опозданием следует в той же струе демократизации, которая зовется цветными революциями. И вот почему: цветные революции, включая и оранжевую, это изначально лишь инструмент смены и захвата власти, это политическая технология. Они не отражают реальных, сущностных изменений в обществе, хотя могут их порождать, как и произошло в случае с оранжевой революцией, которая из технологии стала чем-то действительно значимым. Российский декабрь в этом плане не «революционен», и у него пока нет никаких политических достижений – у власти остались те же люди. Но изменения в обществе уже произошли. Декабрьские события в России вообще не про власть и не про смену власти, а про новое общество, которое зарождается прямо сейчас.

Россия и Украина не схожи по своим экономическим, общественно-политическим и историческим характеристикам. Сопоставления новейших исторических событий в этих двух странах – российский 1991, 1993 и 2011 годы и украинские кампании Украина без Кучмы, Революция на граните и, наконец, оранжевая революция – неверны, потому что если форма этих событий и бывает схожа, то их внутренняя суть разная. А технологии удержания и завладения властью – это те механизмы, которые элиты двух стран действительно постоянно заимствуют из чужого опыта, добавляя к ним собственный национальный колорит.

Помимо подмены политики политтехнологиями, у Украины и России много общего: хоть бы и русский язык, но еще и общий постсоветский менталитет, неразвитость институтов и обилие ничем не сдерживаемой власти. Общий и вектор выхода из постсоветской автократии к чему-то более современному и свободному. Потому при всей несхожести наших политических процессов можно предполагать, что в скором времени наступит большая их синхронизация.

Когда и в России и в Украине сменится власть – а скорее, модель властвования, – наступит реальная возможность перезагрузки. К этому надо быть готовым, и поэтому украинским наблюдателям стоит пристально присмотреться к внутренней сути происходящего в РФ.

Если оранжевая революция своими последующими политическими неудачами высветила в том числе и кризис, если не крах украинского национального проекта, то российский декабрь, в котором тоже можно проследить и национальные, и даже националистические штрихи, говорит о большем, чем кризис концепции политической нации. Российский декабрь – о начале конца идеи государства как таковой.

Запрос, который не был сформулирован прямо, но вытекает из всех требований российских протестующих, – это запрос на маленькое государство, на власть, которая не должна быть там, где ей и не место. От этого еще далеко до радикального требования упразднить громоздкую государственную машину, но темы местного самоуправления, самоорганизации и перераспределения полномочий от центра к регионам, от регионов к муниципалитетам, а от муниципалитетов к людям – сегодня основная соль российской политической повестки.

Декабрьские события в Москве примечательны, прежде всего, горизонтализмом – движением без лидеров, на основе самоорганизации. Люди, пришедшие на митинг, выражают свои собственные требования сами, а не поддерживают того или иного оппозиционного политического лидера. Простой пример: если рупором оранжевой революции был оппозиционный 5 Канал и Украинская правда, то медиа российских изменений – это Facebook и Twitter, в которых нет лидеров и спикеров, а есть люди и их прямая речь.

В контексте этих действительно революционных изменений, которые накрывают Россию и, как я думаю, заметны и в Украине, интересно то, как эти два не государства, но общества будут взаимодействовать в будущем. Как будут строиться горизонтальные связи между двумя странами и чем они будут наполняться? Готовы ли наши общества, наши интеллектуальные элиты к прямому общению, к выстраиванию той позитивной повестки дня, с созданием которой не справились ни наши государства, ни наш крупный бизнес?

(с) Журнал «Корреспондент», Григорий Охотин, 13/01/2012

Декабрьские события значительно не изменили мое видение ближайших лет. Скорее наоборот, то, о чем я написал в сентябре, стало реализовываться быстрей и ярче, чем я тогда думал. И сегодня, в январе, все написанное выглядит уже абсолютной банальностью и общим мнением, подобных текстов в декабре было написано уйма.

Пожалуй, удивительным для внешнего читателя – а писалось это для внутреннего читателя – будет только то, что я ни словом не упоминаю «национализм» и «шовинизм», не описываю их как значимый тренд десятых годов. Я как в сентябре, так и после декабрьских событий действительно не склонен уделять этому вопросу серьезное внимание – я считаю эти настроения маргинальными, мобилизационными, проектными, а не реальными. Но говоря в тексте о левом повороте я имею в виду, в частности, и реакцию на раздувание националистического проекта.

Последнее: зачем я публикую внутренние тексты публично, тем более, по истечению многих месяцев? Мне подобная письменная фиксация собственных размышлений очень помогает осмыслять текущую реальность, вырабатывать собственную позицию и принимать решения. Этот текст мне уже помог, возможно, он в состоянии помочь кому-то еще.

Десятые: предсказание

Десятые начались 24 сентября 2011 года, здесь, в Москве, в Лужниках. Какими они будут действительно — не знаю, но некоторые линии общественного поведения четко закладывают события этого дня, и именно эти линии, как мне кажется, будут определять, как десятилетие пройдет.

Отрезвление

Незадолго до знаменательного дня губернатор Пермского края Олег Чиркунов в «Ведомостях» размышлял об общественном договоре, делая упор на ту часть договаривающихся сторон, которая зовется обществом. Писал он про присущий обществу патернализм и эмигрантские настроения. Заканчивал статью он так: «вопрос только в том, хотим ли быть мы в этом мире гостями или хозяевами». Имел в виду он, видимо, то, что хозяевами мы можем быть только тут, в России.

Почему 24 \ 09 столь эмоционально тяжело было воспринято частью общества? Потому что это было театральное действие, и хорошее театральное действие, и спектакль этот нес сообщение о том, что мы и здесь — гости.

Президентство Медведева в своей риторике и даже частично практике после восьми удушающих лет Путина несло некоторую разрядку, это тоже был спектакль с сообщением о том, что мы здесь, все-таки, может быть, и хозяева, ну, иногда. Эти иллюзии исчезли, и, кажется, они исчезли и у многих людей, считающих себя «людьми-принимающими-решения», т. е. обладающими мигалками.

Первая часть сообщения — так есть. Вторая часть — так будет всегда. Спектакль столь хорош, что пробирает, мне кажется, даже самых заядлых легалистов.

Часть совсем наивно настроенных пессимистов укрепится в вере, что в России все решает один человек. Этот загадочный политический монотеизм сумел в России сохраниться аж до десятых годов XXI века, и, кажется, это и есть основа загадочной русской души, на которой и паразитирует та или иная русская власть.

Другая часть пессимистов придет к выводу, что российский комитет выборщиков — олигархи и силовики – единодушны и действительно настроены на стабильный застой. Но третьей части, которая бы считала себя как-то причастной к этим событиям, кажется, не будет — за рамками, конечно, обладателей мигалок, которых, как известно, никак не больше тысячи, т. е. меньше 0,001% населения страны.

И это, мне кажется, хорошее, здоровое отрезвление, но что важней — время на отрезвления отведено много. За этим отрезвлением может последовать целая череда более приближенных к реальности интерпретаций российской истории — нулевых, девяностых и советской эпохи. Это важно, потому что любая новая интерпретация — это новое понимание себя сегодняшнего, а значит, и новые линии поведения.

И вот какие линии общественного поведения такое отрезвление может породить.

Потребление

Тяжелые обстоятельства жизни легче принять, чем с ними бороться. Принятие своего положения гостя будет самой массовой реакцией, тем более, что с таким положением русские люди исторически давно смирились. Сама массовая вера в то, что Путин — единоличный правитель России и есть следствие этого смирения.

Быть гостем очень здорово, если хозяева — интересные люди и развлекают. Но у путинизма нет идеологии, и роль гостя совершенно не ясна. В скучных гостях остается одно — есть все что дают и пить все что наливают. Потребительство уже почти стало идеологией России. В десятых оно будет укореняться со всеми своими замечательными проявлениями — безответственностью, рейдерством, воровством, коррупцией и экологическим, правовым и моральным разложением.

Бурным цветом в десятые будут цвести не только рестораны, ночные клубы, глянцевые журналы и мега-моллы, но и потребительское отношение к человеку — миграция окончательно обернется появлением класса рабовладельцев, насилие проникнет во все слои общества и во все практики, проституция и торговля органами станет обыденным явлением, свобода станет товаром на рынке власти.

Эмиграция

Уедут очень многие, но еще большее число людей будет говорить о том, что «надо валить». Эти настроения будут способствовать потребительским настроениям — все больше образованных людей будут говорить, что они не уезжают только потому, что они зарабатывают в России деньги на жизнь в другом месте. Россия станет для таких людей источником ресурсов, и этим они будут неотличимы от владельцев мигалок. Люди-на-чемоданах не уйдут во «внутреннюю эмиграцию», которая бывает крайне плодотворна, они станут «внутренними экспатами», т. е. потребителями без ответственности. Примерно такой же статус ждет и тех, кто уедет.

Станет ли «эмиграция 24 сентября» каким-то значимым для русской культуры феноменом — вопрос открытый, и мне кажется — это маловероятно, но фоном десятилетия она будет.

Благородное безумие

Значительно сузится пространство лояльности. Для того, чтобы в десятые годы поддерживать режим надо быть или идиотом, или сволочью. Более чем вероятно, что «эффект Прохорова» получит развитие и взбрыков в системе будет все больше и больше — гостями себя начнут чувствовать не только простые люди, но и «люди-принимающие-решения». Вот, например, уже взбрыкнул и лояльнейший Кудрин, человек, традиционно считавшийся обладателем одной из самых ярких мигалок. Как результат система будет становиться все более закрытой для попутчиков и все более гомогенной и стареющей.

Самоубийства — политические и физические, публичные истерики, выпадение в несистемную оппозицию, самосожжения и попытки покушений станут явлением обыденным, столь обыденным, что карательная психиатрия покажется даже вполне оправданной мерой.

Маргинализация

Предыдущие линии общественного поведения могут создать предпосылки для гораздо более жесткого деления общества на страты, и всякий, кто будет оппонировать потребительскому подходу к жизни и при этом не будет уезжать, все больше и больше будет превращаться в маргинала с все сужающимися социальными связями.

Люди, оппонируя системе и потребительству, будут уходить в подполье. Некоторые впадут в благородное безумие, но в целом люди просто начнут жить параллельной жизнью — часто эта жизнь будет совсем узкой и разрозненной, это не новый андеграунд, т. е. параллельный мир, а целое поколение совсем индивидуализировавшихся фриков, т. е. именно параллельная жизнь. Совсем параллельная жизнь в быту зовется сумасшествием.

Левый поворот

Быть правым станет почти неприлично, и всякая осмысленная оппозиционная политическая деятельность будет идти на левом фронте. Оппозиционно настроенные люди не левых взглядов будут переживать серьезный интеллектуальный и моральный кризис и будут пополнять ряды потребителей, эмигрантов, благородных безумцев и маргиналов.

К концу десятилетия, мне кажется, в том виде, в каком они существуют сейчас, либералов не останется вовсе. Либералы станут правыми, либералы станут левыми и либералы станут центристами, т. е. потребителями. Но есть и некоторый шанс, что на оппонировании одновременно и власти, и партии левого поворота в большей степени оформятся либертарианцы, т. е. критики 90-ых не с левых и не с властных позиций, а с позиций свободы.

В результате 90-ые станут еще большим жупелом, чем они были в нулевые. В 10-ые впервые появится возможность дать более трезвую и честную оценку 1993 и 1996 гг., а это уже позитивный результат.

Будет ли левый поворот плодотворным сам по себе — не мне судить, но угроза революции слева как минимум будет приводить к раздуванию социальных статей госбюджета, что будет ослаблять режим, но, с другой стороны, и подпитывать патернализм. Сможет ли левый поворот десятых стать столь действительной угрозой режиму, чтобы режим начал меняться в сторону «конституционной монархии», т. е. начал бы включать в политическую жизнь все больше и больше субъектов, зависит от левых.

Освоение

Президент, который выбран народом, и президент, который пришел в Кремль сам — это две абсолютно разные вещи, даже если и того и другого зовут Путин. Разница между ними не столько объективна, сколько субъективна — один является частью тебя, другой — нет. В человеке заложена страсть к субъективации, или освоению, всего вокруг.

24 \ 09 ведет к окончательному отрезвлению и принятию мысли о том, что освоить власть — не возможно, что русская власть — это чисто объективная субстанция, данность. Но и все идущее от объекта — объективно, мы не воспринимаем метро — как наше московское метро, не воспринимаем Шереметьево — как наш московский аэропорт, не воспринимаем МГУ — будь мы студентом или преподавателем — как наш университет.

Чем глубже осознание твоей собственной непричастности к окружающей действительности, тем сильней и эмоциональная потребность причаститься хоть чего-либо. И не столь важно чего, важно само причастие. И эта тяга к причастию, которую я называю освоением, будет доминировать в десятые годы.

Конечно, и в десятые будут «Наши» и другие формы причастия власти. Но мое предсказание в том, что пространство лояльности будет сужаться, и легалистам — а многие люди становятся легалистами именно из-за внутренней необходимости быть причастным России — будет сложней поверить в причастие и сложней действительно освоить власть.

Конечно, и в десятые останутся чистые политические оппозиционеры и другие формы борьбы за власть. Но борьба за власть осмысленна только тогда, когда борьба, хоть бы и иногда, приводит к победе. Играть в казино с нечестным крупье — не то занятие, которое может удовлетворить внутреннюю потребность в освоение реальности. Эта потребность характерна всем людям, потребность бороться — менее распространена.

Эмоциональная потребность в освоении будет реализовываться в низовых инициативах. Всплеск внеполитической и внеэкономической деятельности, основанной на реализации конкретных проектов, достижение конкретных целей и финансируемой с помощью бесплатного труда и малых пожертвований и будет, мне кажется, основной и самой интересной характеристикой десятых.

В десятые все больше людей будут и на рациональном уровне понимать, что требовать что-либо от власти (что совершенно нормально, когда власть — часть общего и тебя вместе с ним) совершенно бессмысленно, когда власть — внеположная тебе субстанция, и все очевидней будет, что единственный путь получить чаемое — создать это чаемое.

Кроме того, десятые имеют реальный шанс вытравить из русского человека патернализм, потому что вопрос физического выживания в условиях рушащейся что материальной инфраструктуры, что системы государственного контроля будет требовать личного участия людей.

Как это ни парадоксально, именно десятые могут стать периодом расцвета и институционализации русского гражданского общества, которое вырастет снизу, а не будет сконструировано сверху, будь этот верх в Кремле, Вашингтоне или Брюсселе. И возможно именно десятые заложат основу первого русского государства — не государства как внешнего оформления оккупационного, колониального или иного силового владения, как оно существовало на протяжение всей русской истории со времен татаро-монгольского ига, а реального государства, т. е. набора инструментов управления, созданных ответственными людьми для решения общих вопросов.

Личная жизнь

«Понятие личной жизни у нас чудовищно опошлено и сводится к жизни половой», писал Франк. «Думаю об унижении, личном и общественном, и о революции. думаю, что секс в зоопарке и тюрьме невозможен», пишет 25 сентября 2011 года Фанайлова в Facebook’е.

Между тем именно 90-ые и нулевые характеризуются крайне слабо развитой личной жизнью. Девяностые мне запомнились жизнью общественной — митинги, политика и проекты, включая в проекты и организацию собственных музыкальных групп подростками, клубов, издательств и университетов взрослыми. Нулевые — озабоченностью материальным, бытом.

Поэзия как частное дело, наука как частное дело исчезли, мне кажется, полностью из повестки дня, и та «личная жизнь», которой ответил средний класс на отстранение себя самого от политической и общественной жизни в нулевые, сводилась к организации life style, быта, поездкам в Европу и обучению премудрости вкусно питаться и красиво одеваться.

Почему десятые, нравственный воздух которых будет не чище нулевых, могут в плане личной жизни от них отличаться?

Механизм тут тот же, что и с освоением. Когда ты понимаешь, что не владеешь правом голоса на собрании, ты начинаешь повышать голос в семье. Для полноценного бытия человеку нужно пространство свободы, пространство воли. Можно создавать эрзац-пространство, где твоя свобода ограничена выбором товаров в супермаркете и, в конечном счете, детерминирована модой и производителями. А можно освоить пространство, на которое нынешний режим, в отличие от советского, практически не претендует — пространство науки, искусства и веры.

Есть и экономические предпосылки — заниматься наукой, в принципе, уже финансово возможно, и именно к концу нулевых — началу десятых стали появляться манифесты молодых ученых про то, что наука — дело частное (см. манифест социологов, см. манифест Саватеева и его лекцию в Политехе).

Вернется ли частное искусство, т. е. вернется ли искусство вообще, вопрос более сложный, поскольку у него больше врагов, и основные — вовсе не среди владельцев мигалок, а среди владельцев дискурса. Но вполне возможно, что эти два противника искусства будут заняты друг другом в борьбе за «левый фронт» – одни будут чрезмерно заняты окормлением левого фронта, другие — борьбой с ним, и возвращение искусства как такового останется ими незамеченным. Более идеального времени для возрождения искусства, мне кажется, в новейшей истории России еще не было.

Я не случайно написал про науку, искусство и веру. Не знаю, как в десятые будет с религиозной верой, но духовная жизнь, мне кажется, получит большую легитимность. Секс в тюрьме не возможен, это правда. «1984″ — роман не об открытой борьбе с тоталитарной властью, а о тайном побеге из тюрьмы, т. е. о созидании внутренней свободы. При наличии внутренней свободы возможно все, и даже в тюрьме возможна любовь. И именно любовь — освобождает. Конечно я помню, как заканчивается «1984″, и хотя в спектакле 24 \ 09 есть намеки на то, что любовь возможна только посредством любви к Путину, все-таки я верю в то, что чем дальше мы от реального 1984 года, тем ближе мы к реальной любви. Про секс я мало понимаю, но любовь в моем понимании возможна только втроем, где третьим выступает вера — любовь духовна, и без возрождения духовной сферы невозможно освобождение.

Помимо основных линий общественного поведения мне хотелось бы про десятые предсказать еще некоторые вещи.

Во-первых, будут меняться доминирующие организационные формы. Организация, т. е. структура, организованная кем-то для достижения конкретных целей, и, соответственно, обладающая иерархией, не жизнеспособна в авторитарном обществе, или, как более точно определяет такие общества Дуглас Норт, в «общесте закрытого доступа». Собственно, по Норту, право создавать организации — это и есть одно из основополагающих для общества открытого доступа прав, т. е. возможность создавать и вступать в организации и ведет к исчезновению общества закрытого доступа.

В десятые будут доминировать не организации — т. е. не партии, фонды, корпорации, издательские дома и пр. – а самоорганизации, т. е. открытые коалиции-платформы без иерархий, лидеров, совместных финансов и государственной регистрации. Такие коалиции-платформы невозможно разрушить извне — они существую настолько, насколько активны участники коалиции, и преследовать можно только конкретного участника, что никак не влияет на поведение другого участника.

Во-вторых, будет и дальше размываться суверенитет Российской Федерации. Это означает, что практика решения деловых споров в международном арбитраже, будь то Лондон, Стокгольм или Рига, станет доступна не только для крупных корпораций, но и для среднего бизнеса. Это означает, что Европейский суд по правам человека по прежнему будет основным инструментом поиска справедливости для граждан. Это означает, что практика регистрация прав собственности через зарубежные компании сохранится. Это означает, что практика использования иностранной валюты при оплате труда и совершении сделок будет доминировать. Это означает, что зарубежные биржи по-прежнему будут основным источником привлечения средств и размещения акций. Это означает, что использование русского языка в науке и в потреблении культуры будет и дальше сокращаться в пользу английского.

В-третьих, интеллигенция исчезнет. Интеллигенция всегда в оппозиции к власти и всегда за народ, но не народ. Интеллигенция не может конституировать себя без власти и без народа. Но власть в десятые исчезает как субъект — власть это горы, нечто данное. Соответственно, есть шанс, что интеллигенция перестанет себя противопоставлять и власти, и народу, и, частично, раствориться в горах, а в основной своей массе — в народе. Правда, эрзац-интеллигенция будет конституировать себя на левом фронте, считая своей миссией стать в будущем властью, представляющей народные интересы. Интеллектуалами себя, безусловно, будет считать та интеллигенция, которая раствориться во власти, но реальный шанс зарождения интеллектуалов есть только в движение освоения на стадии формирования у движения лоббистских органов.

В-четвертых, экономический кризис в Европе и в России будет работать против эмиграции и потребления и на пользу маргинализации, освоения, личной жизни и левого поворота.

— Где тебя задержали?

— На Триумфальной площади, 6 декабря. Я увидел в ЖЖ, что будет весь этот движ. Поехал туда, конечно, собирался потом про это писать. Паспорта у меня с собой не было — только удостоверение участника боевых действий и удостоверение «Новой газеты».

— Что там было?

— Выхожу из метро «Маяковская» — я минут за десять приехал, выпускали без проблем. То, что народ туда идет, был понятно — прямо река текла в вагоны, еще с «Боровицкой». Выхожу — там стоят «Наши», молодогвардейцы, парнишка с барабаном, раскрашенным под гжель. Отлично, думаю, хорошее место, классно попал.
Я отошел там на пятачок, на отдалении от метро, и начал там стоять. Начались лозунги, я подумал — выкрикивать ничего не буду, собственно, и возраст уже не тот, но с этого места никуда не уйду. Потому что я свободный человек на свободном тротуаре в свободной стране, где хочу — там и стою, никто меня отсюда двигать не будет.
Ну и стоял там часа полтора довольно успешно. С одной стороны омоновцы начинали давить цепью на участников, а им оказывали такое же встречное давление демонстранты, а я оказывался между ними, и меня никто не сдвигал. Намеченную себе задачу выполнил — стоял и стоял.

— ОМОНа много было?

— С моего пятачка сложно сказать, не видно ничего было. Но много. ОМОНа, мне кажется, было больше митингующих. Или один к одному. В какой-то момент засветили мне берцем (ботинок с высокими берцами — военная обувь. — БГ) колено. Одна цепочка ОМОНа прижала меня ко второй, и тут я слышу такой крик: «На, сууука!», и из второго ряда, из-за спин своих товарищей, в меня такой удар летит. Ну я оборачиваюсь, стоит такой парень лет 25, выше меня, тяжелей меня, лицо такое нормальное, я бы даже сказал образованное лицо. Я ему говорю: «Спасибо! Это мне прилетело». Он ничего не ответил, отвернулся, но мне кажется, ему стыдно стало, он сам не сообразил, зачем он это сделал, почему.

— А как задержали?

— Ну вот я час-полтора так простоял, а потом мимо шел товарищ майор с двумя бойцами и говорит: «Этого возьмите тоже». Ну меня и взяли под белы рученьки и завели в автозак. В автозаке все было культурно, культурней, чем в библиотеке: на вы, извините, пожалуйста, — у нас тут низкий потолок, покажите, что у вас в карманах, спасибо. Досмотрели, ничего не изъяли и закрыли. Когда набралось нас 21 человек, подошел еще раз космонавт (ОМОНовец в черном шлеме. — БГ) и спросил: «Журналистов точно нет?» На что ему хором весь автозак ответил: «Есть, мы все тут журналисты!» Тот ответил: «Ну и хер с вами, отправляйте».

— Куда повезли?

— Везли нас в этом пазике зарешеченном, везли по встречке с мигалками — должен сказать, это офигенное чувство, просто шикарно — и по всем пробкам отвезли в ОВД «Даниловское». Там по одному стали запускать в само ОВД, где сначала мы сели писать объяснительные, а потом составлять протокол.
В ОВД до составления протоколов сразу провели еще один обыск: изымали зажигалки, сигареты, ключи и мобильные телефоны. Это прямо и объяснили тем, что мы же будем звонить журналистам, а им это не надо. Даже не дали сделать один гарантированный по закону звонок — ни семье, никому.

— Что ты написал в объяснительной?

— Вопросы были такие: кто организовывал митинг? Я как честный гражданин пишу: насколько мне известно, митинг организовывала «Молодая гвардия». Какие лозунги вы слышали: ну я что слышал, то и пишу: «Россия за Путина!», «Слава Путину!», «Россия, Путин, Медведев!», «Мы поддерживаем нашего президента!».
Ну и про обстоятельства моего задержания написал все как есть — стоял, никого не трогал, подошел майор, и меня взяли.

— Что дальше было?

— Отвели к дознавателю, это была женщина, она назвала меня «тупым таджиком», взяла какие-то минимальные показания, а дальше отвели в актовый зал и начали составлять протокол. Они все были распечатаны под копирку, по статье 19.3 ч. 1 — «Неповиновение сотрудникам милиции и препятствие движению на проезжей части». Протоколы заполняли до двух-трех ночи. Все это время люди еще сидели в автобусе, ждали своей очереди — последней вывели Надю Толокно, художницу из группы «Война», я слышал, как кто-то из начальства сказал: «Вот эту в желтой куртке выводим последней, она вые…вается слишком много» (прошу прощения — это дословно).

— Где ночевали?

— Из актового зала нас группками по 3-4 человека стали заводить в камеру для административно задержанных (КАЗ). КПЗ у нас был рядом, там нары были, а в КАЗ нас набили 20 человек — 19 мужиков и одну девушку (Толокно оставили просто в коридоре, на лавочке). Камера наша была примерно 4 на 4 метра, лежать не было там никакой возможности, и даже сидячих мест на всех не хватало. Часам к четырем ночи мы попросили у полиции пакеты, мы их разорвали и положили на пол — потому что пол ужасно грязный — и стали укладываться спать, но даже в таком варианте места на всех не хватало и периодически человека 3-4 оставались стоять, такая ротация.

— А как себя вели сотрудники ОВД?

— Полиция, в принципе, вела себя адекватно, нормально — ни хамства, ничего не было. Споры мы с ними даже вели, те, кто составлял протокол, чуть ли не сами высказывали нам «экстремистские» мысли.
Когда выяснилось, что суды переполнены и нас не повезут никуда, мы попросились в КПЗ — там есть нары. Нам отказали, сказали, что мы — административные, а в КПЗ — пьяный, агрессивный киргиз, и он с нами может что-нибудь сделать. Тогда мы говорим: давайте в актовый зал — он большой, там чистый пол, масса сидячих мест, а никто из нас за всю ночь так и не поспал.
Нам отказали под тем предлогом, что начальник ОВД и самих сотрудников туда не пускает, потому что там материальные ценности. Правда, я там видел только стулья и стенды с плакатами, ну и телевизор. Ну и не пустили.

— Как питались?

— Два раза нам кто-то привозил еду, не знаю кто. А с утра полиция, она же обязана нас кормить, начала выяснять, чем нас кормить на завтра и на обед. На завтрак нам дали по кружке чая и по бутерброду с сыром, у меня такое ощущение, что просто сотрудники ОВД скинулись и купили это на свои деньги, чтобы поставить точку.

— Чем закончилось?

— К двенадцати, к часу дня начали вызывать по одному, и мы там писали бумаженцию, обязательство о явке в суд, подписывали — и по одному же нас начали отпускать на волю. Я вышел предпоследним, часа в два, в три. На этом наше сидение в обезьяннике закончилось.

— А как сотрудники ОВД реагировали на то, что ты — журналист?

— Корочку я им показывал, более того, меня оприходовали именно по этому удостоверению — у меня же не было паспорта с собой. Абсолютно пофиг — журналист, не журналист — до свидания, все равно сиди. Я бы и сам не ушел — со всеми так со всеми. Но факт в том, что ОВД абсолютно все равно, что ты выполняешь свои профессиональные обязанности и находишься под защитой закона о СМИ. Никого это уже не волнует.

— Что было в суде?

— Половина из тех, с кем я сидел, в суд ехать не собирались. С нами сидел один опытный человек, у которого в голове весь Большой советский энциклопедический словарь, в общем — очень умный, и у него это было сороковое задержание. Он нас подковывал с юридическо-правовой стороны и сказал, что эта бумажка-обязательство вообще ничего не значит — это не повестка, а смысла идти в суд вообще нету, потому что, если ты не приходишь, автоматически выписывают штраф, а если придешь — могут еще и закрыть на сутки или на 15. Но у меня проснулось журналистское любопытство, и я решил поехать на суд.

— Но проспал?

— Да, я не спал, считай, двое суток и проспал. Но мне позвонили из ОВД, на мобильный, говорят: «Аркадий Аркадьевич, вас все равно ждем — до 18:00». Ну и пришло из нас, наверное, человек десять, никому ареста не дали — насколько я помню, вне зависимости от того, приходил ли человек с адвокатом, писал ли признание или просто все отрицал, всем выписали 1 000 рублей штрафа.

— Как проходил суд?

— У меня весь суд занял минуты три, это было в мировом суде Тверского района (ранее всех задержанных судили в районных судах. — БГ). Когда я зашел в коридор, перед судом сидели два полицейских, которые изображали свидетелей, хотя к моему, например, задержанию они вообще никакого отношения не имели. Один из них сопровождал нас в автозаке, второго я первый раз видел — лицо мне его не знакомо. Все мои доводы, что лозунги я не кричал, в демонстрациях не участвовал, на проезжей части не стоял и неповиновения сотрудникам полиции не оказывал, судья внимания не обратил и написал, что вина моя доказана протоколом о задержании, протоколом об административном правонарушении и показаниями этих двух свидетелей. Ну и выписал штраф в 1 000 рублей.

— Ты будешь обжаловать?

— Я сначала решил, что если такие расценки — то черт с вами, дам я вам 1 000 рублей, в следующий раз штуку с собой сразу возьму. Но потом образовалась какая-то общность, стали звонить задержанные из других ОВД, и я решил, что надо подавать апелляцию. Я и на суд пошел потому, что мне было интересно, как меня будут судить по той объяснительной и с теми формулировками, которые я там написал. Но оказалось, что в суде это не прокатывает и показание двух левых свидетелей-полицейских перевешивают все.

— Твои дальнейшие действия?

— Буду обжаловать.

— А какие у тебя остались впечатления от этих дней?

— Знаешь, вот эта камера — это примерно тот идеал общества, в котором я хотел бы жить. Представляешь, все твое окружение составляют люди с высшим образованием, все умные и с гражданской позицией. Мы там даже не матерились. Офигенно там провели время, классно — если бы еще поспать можно было, то вообще замечательно.

— Как ты думаешь, такие массовые задержания обычных людей что-то изменят?

— Ничего не изменят. Смотри: сколько раз уже все эти задержания происходили, но всегда на слуху фамилии лидеров. Яшина задержали — про Яшина всем известно, Навального задержали — про Навального всем известно. Но каждый раз задерживают еще несколько десятков, если не сотни, и сидят по этим ОВД, потом отбывают свои 15 суток — и никто на это не обращает внимания.
И сейчас то же самое. Я считаю, что, вообще, митинг на Болотной площади — проворонили. Ни одна задача не достигнута. Чтобы хоть что-то изменить, надо свои гражданские права у власти отжимать. Если СМИ будут сообщать о всех задержанных, может быть, мы отожмем себе очередную порцию свободы.

(c) Журнал «Большой Город», Григорий Охотин, 29/12/2011

Утром 25 декабря Удальцова должны были выписать из больницы и перевести в спецприемник, а вечером отпустить в связи с истечением срока ареста. Вместо этого его повезли в суд. На суд не допустили ни журналистов, ни депутатов, Удальцову стало плохо, а судья присудила ему еще 10 суток административного ареста. Журналисты, фотографы и правозащитники записали на видео, как именно судебные приставы нарушали закон во время суда над Удальцовым.

Теперь, когда уповать на законность оппозиционеры и правозащитники не видят смысла, на сегодня с пяти вечера назначен несанкционированный митинг за освобождение Удальцова у Тверского суда; около ГУВД на Петровке, 38, пройдут одиночные пикеты всех желающих. А 29 декабря планируют провести согласованный митинг — место еще уточняется.

Журналисты, которым с трудом удалось пробиться в здание суда, смогли поговорить с Удальцовым в перерыве между судебным слушанием и вынесением приговора.

Тимофей Дзядко, Forbes: Сергей, как вы себя чувствуете?

Сергей Удальцов: Чувствую себя плохо. Если будет вынесен приговор 15 суток, я буду вынужден продолжить сухую голодовку. Я понимаю, что это связано с риском для жизни, но я не могу оставить так неправосудное решение суда, нужно продолжать бороться.

Тимофей Дзядко, Forbes: Зачем идти на такие крайние меры?

Сергей Удальцов: Я свой выбор сделал и прошу его уважать. Голодовка будет продолжена. Обещаю выжить.

Григорий Охотин, «Большой город»: Сергей, вам удается следить за тем, что происходит в Москве?

Сергей Удальцов: Периодически. Находясь в спецприемнике, это делать сложнее, хотя там было радио, и какие-то основные новости узнать удавалось. В больнице люди рассказывали. В целом я в курсе событий.

Григорий Охотин, «Большой город»: Как вы оцениваете то, что на митинге 24 декабря среди выступающих было явное преимущество у правых — экономически или идеологически — сил? Что вообще происходит с левыми силами?

Сергей Удальцов: Я считаю, что оргкомитету на будущих акциях следует более четко планировать свою работу и лучше обдумывать состав выступающих. Пока действительно есть некоторый дисбаланс и перекос. Я не вижу в этом злого умысла, скорее, просто идет притирка, и в целом левый голос все-таки прозвучал. Было мое выступление (записанное на видео. — БГ), выступал Илья Пономарев, Константин Косякин. Просто к следующему митингу оргкомитету надо четче соблюсти баланс.

И второй аспкет, очень важный, это то, что, в отличие от представителей либеральной оппозиции, так называемая официальная левая оппозиция полностью пока дистанцируется от участия в этом народном протесте. Там должны были быть и лидеры КПРФ, и лидеры «Справедливой России». Был Илья Пономарев, но он был в единственном числе и больше от лица «Левого фронта». Пока позиция самой партии, на мой взгляд, трусливая, и я не зря в своем выступлении призывал их сдать мандаты. Если бы они сдали мандаты, то они бы действительно совершили в своем роде революцию, и ситуация перешла бы в иное качество. Их трусливая позиция в том числе ослабляет и левое движение. Я очень из-за этого переживаю и надеюсь, что, выйдя на свободу, нам удастся эту ситуацию направлять в лучшую сторону. В целом я убежден, что консолидирующий вектор развития России, который может охватить максимальное количество людей, это социал-демократический вектор, который близок большинству населения.

Григорий Охотин, «Большой город»: Кого вы видите в потенциальной коалиции левой оппозиции?

Сергей Удальцов: Я предлагал и продолжаю предлагать создать на базе оргкомитета митинга, тех гражданских движений, которые сейчас появились, — «Белая лента», групп в «Фейсбуке», «Твиттере» и других соцсетях, безусловно, с привлечением творческой интеллигенции и представителей социальных движений — создать комитет национального спасения. Это структура, которая возьмет на себя ответственность и за подготовку протестных мероприятий, и за выработку требований, и за переговоры с любыми представителями действующей власти, и, в случае необходимости, эта широкая демократическая структура должна стать переходным народным правительством — в том случае, если нам потребуется, отстранив от власти нынешний, не побоюсь этого слова, бандитский режим, трансформировать законодательство и проводить новые выборы. Комитет национального спасения — это мое предложение, могут рассматриваться и другие идеи, но подобная структура на переходный период нужна, потому что если мы будем действовать аморфно и размыто, то есть большой риск, что власти растащат нас по разным углам, кого-то подкупят, кого-то запугают, кому-то что-то пообещают. Они будут пытаться нас рассорить, пытаться проводить какие-то сепаратные переговоры. Но если мы будем немножко мягче друг к другу относиться и не будем выискивать самые мелкие огрехи друг у друга, то, я думаю, мы добьемся результата, и не минимального, а максимального. Ближайшие две-три недели надо потратить на то, чтобы такую структуру сформировать.

Григорий Охотин, «Большой город»: Сергей, в подобную структуру должны входить люди, которые сами себя называют русскими националистами?

Сергей Удальцов: Надо четко провести черту — люди, которые были когда-либо замечены в пропаганде человеконенавистничества по национальному, расовому признаку, призывают к насилию, — такие люди участвовать не должны. Потому что это тупик, это гибель, это провокация. Националисты, которые действуют адекватно, цивилизованно, которые высказывают какие-то здравые идеи и, самое главное, не стоят на позициях человеконенавистничества, я думаю, как представители нашего общества вполне имеют право и участвовать в протестах, и в работе соответствующих структур, в том числе и комитета национального спасения. Но эта черта должна быть проведена, и ее надо очень жестко соблюдать. Те, кто зовут убивать из-за различного цвета кожи или другого носа, — с такими людьми нам не по пути.

Григорий Охотин, «Большой город»: Сейчас среди интеллигенции уже даже Навального воспринимают как наци, считают, что Путин — лучше Навального. Как вы думаете, этот страх оправдан или национализм достаточно маргинальное явление в России?

Сергей Удальцов: Если не считать совсем молодое поколение, которое только входит в жизнь, — пятнадцати-шестнадцатилетних, которые очень сильно заражены националистической, даже практически нацистской пропагандой, которой, я думаю, и Кремль способствует, — то большая часть населения — средний возраст, старший возраст, люди, которые родились еще в Советском Cоюзе, — этими идеями еще не заражена. Проблема межнациональная есть, но большинство нашего общества стоит на позициях здорового сосуществования народов — при условии соблюдения законодательства, общих традиций, устоев и не ущемления прав друг друга.

Я надеюсь, что, как бы ни пытались сейчас разжечь этот костер межэтнических конфликтов, мы помним, как развалили Советский Союз, — а национальный вопрос тогда играл одну из решающих ролей, и делалось это во многом искусственно. Не надо кивать на Кремль, это дело всех нас — самим не допустить этой ситуации. Если мы допустим, чтобы и Россию растащили по такому же принципу, то просто потомки нам этого не простят. Я надеюсь, что большая часть населения еще сохраняет здравый смысл и не будет поддаваться на такую ксенофобскую, нацистскую, расистскую пропаганду.

Ульяна Малашенко, «Коммерсант-FМ»: Сергей, как вы оцениваете роль Алексея Навального в протестном движении?

Сергей Удальцов: Я позитивно оцениваю роль всех, кто сегодня организует народный протест. В том числе я позитивно отношусь и к Алексею Навальному. По идеологическим взглядам я не могу назвать себя его полным соратником, но сейчас специфика ситуации такова, что собрались люди самых разных взглядов, самых разных идеологий, и наша задача сейчас — создать климат свободы. Надо создать ситуацию, когда будут контролируемые гражданами выборы и политическая конкуренция. И тогда каждый — и Навальный, и Удальцов, и Каспаров — и все другие смогут со своими идеями и со своими организациями выходить на выборы, и уже граждане будут оценивать, кого поддерживать. Сегодня это наша цель, и она нас всех объединяет. Ко всем я отношусь с большим уважением, и я против того, чтобы кого-то сейчас выделять или приуменьшать чью-то роль.

Ульяна Малашенко, «Коммерсант-FМ»: А нужна ли сейчас такая фигура, которая бы сплотила всех?

Сергей Удальцов: В истории России уже была масса примеров, когда люди ориентировались на какую-то одну личность и потом жестоко разочаровывались. Так было и в недавнем нашем прошлом, когда фигура Бориса Ельцина сначала всех консолидировала, а потом он по сути узурпировал власть. Я считаю, что в ближайшей перспективе актуальна некая коалиция, группа лидеров, которые будут договариваться, согласовывать свои действия и представлять разные части политического спектра. Когда будут свободные выборы, тогда уже пусть выбирает народ. Сегодня пытаться нашему широкому движению найти единого лидера может привести только к тому, что все рассорятся и благородный порыв масс снова будет растрачен впустую.

Ульяна Малашенко, «Коммерсант-FМ»: Как вы оцениваете успехи протестного движения?

Сергей Удальцов: Если еще месяц назад кто-нибудь сказал, что Дмитрий Медведев выступит и заявит то, что он заявил 21 декабря — я об облегчении регистрации партий, изменении порядка проведения выборов, — никто бы не поверил. Результат уже есть. Но пока это результат минимальный. Власть будет делать все, чтобы народный протест ослабить, и будет надеяться, что он спадет, и все вернется на круги своя. Сейчас их главная задача — избрать Владимира Путина на новый срок в марте 2012 года. После этого любые заявления, которые сейчас делает Медведев, легко могут быть дезавуированы. Поэтому я считаю, что нашей главной задачей сейчас является недопущение проведения заведомо незаконных, дискриминационных выборов президента в марте. Все реальные оппозиционные кандидаты отсечены от этих выборов, нам готовят очередной спектакль. Наше движение, которое набирает с каждым днем обороты, не должно поддаваться на их обещания, и никакой веры кремлевским бандитам, как бы это пафосно ни звучало, никакой веры им быть не должно. Выдвинули требования — стоим на них до конца. Мы должны добиваться ситуации, когда власть будет вынуждена или полностью выполнить наши требования, или просто уйти.

Григорий Охотин, «Большой город»: Сергей, а как вы объясняете происходящее с вами, для чего они это делают, зачем вспомнили октябрьскую историю?

Сергей Удальцов: Логического объяснения я не вижу. 10 декабря — многотысячный митинг на Болотной, на котором требуют освобождения политзаключенных, в этот же день по окончании митинга мне дают 15 суток по абсолютно надуманному делу. Сегодня, на следующий день после еще более крупного митинга, который требовал того же самого в части освобождения политзэков, меня снова судят. Мы не знаем, сколько в итоге будет суток, скорее всего, административный арест.

Можно выдвинуть конспирологическую версию: таким образом просто дополнительно разжигают народный гнев. Более прозаическая версия — это просто личная месть кого-то из полицейского руководства или еще чьего-то руководства, хотя я не знаю, кому мог так насолить. Просто в тупость исполнителей слабо верится, потому что это Москва — все рядом, и не реагировать, по-моему, довольно сложно.

Григорий Охотин, «Большой город»: Может быть, это попытка напугать всех остальных активистов?

Сергей Удальцов: Может быть, они кого-то и хотят запугать моей ситуацией, но они уже добиваются только обратного эффекта. Я скажу так: то мы это обсуждали уже сегодня: судья Боровкова — лучший борец с режимом, потому что после таких правосудных актов, я думаю, люди, которые и не собирались протестовать, просто поднимутся волной.

Григорий Охотин, «Большой город»: А с вами личных переговоров не вели, не предлагали успокоиться, не выходить на акции?

Сергей Удальцов: Последний раз такие беседы со мной вел летом небезызвестный господин Окопный — это центр по борьбе с экстремизмом, приезжал ко мне в спецприемник (но это было летом еще) и проводил полюбовного рода беседу. Я ему ответил, как бы так выразиться, жестким отказом на его соблазнительные предложения. Рефреном шло, что не пора ли заканчивать — у тебя дети, семья, может дальше и хуже быть, зачем тебе это надо. Стандартный набор, прямых предложений сотрудничать не было, на меня уже давно выходили с такими предложениями, я их давно отверг категорически, поэтому, видимо, они считают, что нет смысла со мной на эту тему общаться. Видимо, они на мне уже крест поставили.

(с) Журнал «Большой город», Григорий Охотин, 26/12/2011

Появление игрока

Суть происшедшего 4 декабря большинством аналитиков видится так: произошла значимая фальсификация выборов – это стало известно – люди в отдельных городах начали проявлять недовольство. Но это — не новость. Еще летом 2011 года опросы «Левада-центра» показали, что подавляющее большинство граждан авансом считают выборы сфальсифицированными — 54% ожидали, что выборы будут «грязными», а 49% ожидали фальсификаций. Новизна событий в другом: о фальсификациях стало известно не сверху, не сбоку, а снизу – ее увидели простые люди своими глазами, зафиксировали это на свои телефоны и камеры, рассказали об этом своими словами. Только в Москве и только из числа участников проекта «Гражданин наблюдатель» на избирательных участках присутствовало несколько сот независимых наблюдателей, а помимо этого существуют люди, которые записались в наблюдатели от партий «Яблоко», КПРФ, СР и ЛДПР — среди них тоже было много людей, которые выполняли не партийное задание, а потратили собственное драгоценное время на регистрацию, тренинги и сам процесс наблюдения.

Именно этот феномен — достаточно массированное участие обычных, зачастую аполитичных людей в прямом гражданском и политическом действии — самое значимое на сегодняшний момент.
Сегодня происходит то, чего в России не происходило никогда, за исключением эпохи Перестройки и последовавшей за ней кратковременной эпохи — это политизация общества.

Рассказы наблюдателей и очевидцев нарушений, написанные ими самими и выложенные в их собственные блоги и аккаунты в социальных сетях — тот элемент информационной картины прошлой недели, который довел ситуацию до закипания.

Для понимания этого нового феномена, который я называю революцией горизонтали, важны не только и не столько зафиксированные наблюдателями факты фальсификаций и то, что эти факты стали широко известны. Важно, прежде всего, то, как именно наблюдатели проводили свое время 4 декабря и в ночь с 4 на 5 декабря. Я работал в мобильной бригаде журналистов (проще говоря — мы ездили по наиболее проблемным участкам и брали там интервью у очевидцев) со своим другом Дмитрием Голубовским, главным редактором журнала Esquire, и — без иронии — имел честь поговорить со многими людьми, решившимися быть наблюдателями. В течение воскресенья и последующей недели мне также удалось поговорить со многими людьми, причастными к ходу выборов, — с членами УИКов и ТИКов. Не могу похвастаться, что вижу картину совсем четко, но некоторые значимые нюансы свершившегося я опишу.

Общество — от слова общение

Наблюдатель находится на участке с раннего утра — он регистрируется до начала выборов, т. е. раньше 8 утра — и до поздней ночи, когда заканчивается подсчет голосов и оформление протокола. Некоторым из моих респондентов выдали копии протоколов позже трех часов ночи.

Все это время наблюдатель — наблюдает. Согласно планам организаторов «выборов» 4 декабря, наблюдатели должны были сидеть на стульях в отдалении от урн, которые на всех видимых мною участках были еще и чем-нибудь от наблюдателей заслонены (на участке №1 в Москве – новогодней елкой, на другом участке — видимости препятствовала колонна, на третьем — поток избирателей, на четвертом урны стояли в отдельном закутке, имеющем дополнительную служебную дверь). Наблюдателям также пытались запретить ходить по залу голосования, вести фото- и видеосъемку и всячески пытались их выдворить (на многих участках – успешно) при попытке обращать внимание членов УИКа на нарушения и писать официальные заявления.

Большинство независимых наблюдателей не согласились с отведенной им ролью и свою работу выполняли добросовестно и по букве закона. Это было воспринято в штыки членами УИКов и их председателями — как выразился председатель участка №1 Борис Бобрович, который поставил рекорд, выдворив наблюдателя от ЛДПР Александра Кондрашева (см. интервью с Кондрашевым) через полчаса после начала голосования, «молодой человек, наверное, первый раз участвует в выборах, и он не совсем знает свои права и свои действия. То, что он начал с самого утра — это немножко некорректно. Он стал снимать книги (имеются в виду книги избирателей, съемка которых действительно запрещена. Кондрашев отрицает, что это делал, и после того, как ТИК не стал принимать ни заявление председателя, ни апелляцию Кондрашева, этот наблюдатель был удален с участка №1 с помощью полиции — Г.О.). Я не знаю, кто его там накачивал, кто им там проводит какие инструктажи, моя задача — главная: чтобы на участках было спокойно, комфортно гражданам голосовать». Само по себе символично. По моим личным наблюдениям (6 участков), примерно с 10 утра и до конца голосования обстановка на участках действительно была неспокойной и не комфортной для избирателей, но создавали ее крайне нервничающие члены избирательной комиссии, которые пытались препятствовать работе наблюдателей и прикрывали, иногда, как рассказывали наблюдатели, – буквально своим телом, происходящие вбросы бюллетеней и другие нарушения. Но сейчас мне важней другое: наблюдатели были поставлены в такие условия, что их работа превратилась в сплошное общение. Вместо глаз им приходилось в основном использовать язык.

С кем общались наблюдатели? Тут важна процедура. Для того чтобы подать заявление о нарушениях, наблюдатель должен подписать его у очевидцев — избирателей или других наблюдателей. Затем надо, чтобы избирательная комиссия приняла заявление — т. е. тоже подписалась. В свою очередь, чтобы подать жалобу на наблюдателей, и уж тем более отстранить наблюдателя, участковой избирательной комиссии также нужно несколько подписей членов УИКа, в которой обычно есть представители от различных партий. Кроме того, на участке в обязательном порядке дежурят сотрудники полиции, зачастую — участковый, и течение дня на участок должны заезжать члены ТИКа. Таков и был круг живого, очного общения наблюдателей 4 декабря.

Почти всем опрошенным мною наблюдателям приходилось бороться за каждое свое действие – начиная от передвижения по залу, ведения видеосъемки и общения с членами УИКа, заканчивая контролем за ходом подсчета голосов и получения копии протокола. Эта борьба вызвала необходимость тем или иным путем найти общий язык со всеми участниками представления и каким-то образом утвердить свой авторитет. Наблюдатели на участковых избирательных участках — это было что-то вроде ролевой игры, русское общество в миниатюре.

Давление вертикали — в данном случае членов УИКов и его председателей — привело к удивительному результату. Раздробленное, атомизированное русское общество начало склеиваться. Наблюдатели от совершенно разных партий и независимые наблюдатели, объединенные общей целью не допустить фальсификаций, смогли найти общий язык. Непредставимая картина, когда московский пост-интеллигент или хипстер на равных и уважительно общается с коммунистами или лдпровцами, 4 декабря стала реальностью. Что еще удивительней, многим наиболее хладнокровным и разумным наблюдателям удалось создать доверительные отношения и с членами УИКа, и абсолютно поразительный результат — это благодарности сотрудникам полиции, которые я услышал сразу от нескольких наблюдателей с различных участков.

Приведу несколько характерных комментариев наблюдателей: «К середине дня ситуация стала меняться. Председатель заявил, что хочет, чтобы все было честно, и что для этого мы должны работать вместе. С этого момента стало легче. Члены комиссии и даже наблюдатели от ЕР стали с нами консультироваться, спрашивать, как мы считаем, сколько было голосовавших», – рассказывает Дарья Романова. «К концу дня отношения с комиссией стали очень напряженными, но ей приходилось с нами считаться», – говорит Анна Марголис. «Мы добились на своем участке того уровня авторитета, без которого невозможно работать. В частности, некоторые члены избирательной комиссии в конце концов стали советоваться по процедурным вопросам с наблюдателями», – утверждает Яков Борзенко. Кроме этих комментариев, включенных мною в материал для «Большого города», наблюдатели отмечали: «Отличные были полицейские. Участковый и мальчик лет двадцати. К концу дня только с ними и можно было нормально общаться», – сказала мне Марголис. «Мне кажется, члены комиссии поняли, что мы серьезно подошли к делу, реально наблюдаем и, что важно, что мы им не враги», – отметила Романова. «Что удивительно — абсолютно корректно работала полиция», – подчеркнула Волина.

Неумение найти общий язык друг с другом, а тем более — с полицией, представителями власти и людьми другой политической ориентации до 4 декабря считалось характерной чертой русского общества. Наблюдатели делом доказали, что сегодня это уже не так. «Я нахожусь под большим впечатлением от того, что произошло и происходит в обществе. Вчера на участке я пообщался даже с единороссом — интересно было понять, что это за люди вообще», – сказал мне наблюдатель Антон Польский, в свободное от выборов время занимающийся искусством.

Люди вертикали

Почему появление нескольких сот независимых наблюдателей и их общение друг с другом и представителями власти я считаю столь значимым событием, что готов называть уже только этот феномен революцией горизонтали? Современная Россия характеризуется крайне низким уровнем социального доверия. Именно доверие, как показал Фрэнсис Фукуяма в книге «Доверие. Социальные добродетели и путь к процветанию» (М.: АСТ, 2004), и является тем фундаментом, на котором строится гражданское общество с его ассоциациями, негосударственными организациями и другими институтами развитой демократии. Общество и общение невозможно без той или иной степени доверия, и на избирательных участках 4 декабря самым важным были не фальсификации, не зарождение «революции» с ее митингами и требованиями политических изменений, а появление доверия и нащупывание общего языка между расколотыми частями общества.

Почему в России столь низкий уровень, и является ли сильная и централизованная верховная власть следствием дефицита доверия или его причиной — не тема этой статьи. Но сам факт того, что вертикаль власти существует в условиях низкого уровня социального доверия, т. е. когда люди слабо доверяют друг другу, крайне важен для понимания ситуации. Власть и укрепляется за счет дефицита доверия, и этот дефицит создает. Более того, низкий уровень социального доверия давно убедил власть в том, что общества как значимой составляющей политической игры не существует вообще. То, что можно было наблюдать на выборах и на последовавших за ним событиях, хорошо показывает, что власть и бюрократия были абсолютно не готовы к появлению нового игрока.

Стоит понимать, что и общество, и многие эксперты не до конца осознают, что такое российская власть, и как она устроена. Преимущественно это информация для служебного пользования, и по открытым источникам — публичным заявлениям политиков и чиновников — составить приближенное к реальности понимание устройства российской системы управления практически невозможно. Между тем, и у чиновников, и у властвующих политиков совершенно иная ментальность и иное представление о стране и ее жителях, чем у самих граждан России.
Столкновение этих двух мировоззренческих подходов и произошло 4 декабря: горизонталь уперлась в вертикаль – или вертикаль надломилась под напором горизонтали.

Вертикаль власти — это, конечно, абстракция. Она состоит из людей, которых я предлагаю называть людьми вертикали. У меня и ранее был опыт общения и взаимодействия с людьми вертикали — я почти год работал во ФГУПе, а также два года проводил книжный фестиваль на бюджетные деньги – но только 4 декабря наблюдения стали достаточными для каких-либо обобщений. Так вот: люди вертикали мыслят вообще другим языком, другими категориями, и с людьми горизонтали — обществом — их понятия практически не пересекаются, если вынести за скобки общее недовольство пробками и инфляцией. Их статус и карьера связаны не с эффективностью выполнения тех обязанностей, которые на них возлагает государство и качественного исполнения которых от них ждет население. Они не боятся жалоб, критики и недовольства извне — их волнует только положение внутри системы, и, в действительности, даже уже — они полностью зависят от своего положения внутри «команды», т. е. первичной ячейки неформальной системы российской бюрократии.

Представление об устройстве современной российской власти и бюрократии выпукло дает книга социолога Антона Олейника «Рынок и власть: система социально-экономического господства в России «нулевых» годов» (М.: РОССПЭН, 2011), которая основана на 116 глубинных интервью с «высокопоставленными чиновниками, экспертами и бизнесменами». Всем, пытающимся понять современную Россию, стоит ее прочесть — при всей научной фундаментальности монографии, Олейнику пишет ее языком, доступным любому грамотному человеку. Суть сложившийся в России системы вполне будет понятна, если я просто приведу некоторые слова и понятия из «Книги кодов», которая построена на этих 116 интервью. Про чиновников: «команда, другие команды, круг общения, неформальные связи, обойма». Вертикаль власти описывается такими словами: «исполнительная дисциплина, механизмы контроля, проверяющие, завязано на личность, нет рычагов, саботаж». Или вот слова из раздела «Принуждение»: «боится, давление, чтобы другим неповадно было, страх увольнения, компромат». Позитивные стимулы: «бизнес-мотивация, дать денег, премии, бабло, пряник, получить квартиру». Самоцель: «власть-собственность, держаться за кресло, выживание структуры, преемственность власти».

Существует распространенное мнение, что члены участковых комиссий в основном формируются из бюджетников — скажем, из тех же учителей школ, в которых проходит голосование. Это все еще частично верно, но уже лишь частично: среди членов УИКов и, тем более, председателей комиссий все большую долю занимают люди вертикали. Снова достаточно взглянуть на процедуру: члены УИКа назначаются ТИКом, который в свою очередь формируется главой управы района. Член одного из ТИКов Леонид Константинов заявил мне в интервью, что члены ТИКов подбираются исключительно по принципу «лояльности власти». ТИК — ключевое звено выборной процедуры: эта комиссия не только утверждает состав УИКа, но также принимает или отклоняет заявления и жалобы на членов УИКа и заверяет протоколы результатов голосования прежде, чем направить их в ЦИК.

Вот с такими людьми вертикали, а вовсе не с учителями и пожарниками, и встретились лицом к лицу независимые наблюдатели в день голосования, и с ними они боролись и у них утверждали свои заявления по нарушениям и фальсификациям.

Каков результат? Попробую сформулировать на языке людей вертикали: исполнительная дисциплина команды из-за чрезмерного давления, отсутствия рычагов и неформальных связей с наблюдателями, а также в силу отсутствия механизмов контроля над наблюдателями, отсутствия у наблюдателей страха увольнения, отсутствия компромата на наблюдателей и непродуманной политикой позитивных стимулов — не были заготовлены пряники и бабло для наблюдателей — дала сбой, в результате чего отдельные представители команд позволили себе прибегнуть к саботажу, что в целом по городу Москва поставило выживание структуры под угрозу, а преемственность власти — под большой вопрос. В совокупности это привело к реальной возможности – как минимум, для некоторых членов системы – потерять власть-собственность, обладание которой крепко завязано на личностях и креслах.

Если такой язык вам не вполне понятен, переведу на свой собственный: 4 декабря горизонталь начала плющить вертикаль, и плющит ее уже более недели. Вертикаль прогнулась и начала приближаться к горизонтальному положению,

а отдельные члены вертикали — смотрите хоть мое интервью с членом ТИКа Леонидом Константиновым, но таких свидетельств становится все больше — стали покидать систему, почувствовав себя в рядах горизонтали в большей безопасности и комфорте.

Горизонталь выходит на улицу

Уже днем 5-го декабря, когда интернет и социальные сети заполнились рассказами наблюдателей, стало понятно, что общественно-политическая ситуация в России стала иной. Ближе к пяти вечера, когда в группе на Facebook несколько тысяч человек заявили о своих планах выйти на митинг против нечестных выборов на Чистопрудный бульвар, слово «революция» все чаще стало появляться в статусах пользователей этой соцсети и в комментариях экспертов. В 17:30 редакторы «Большого города» прозорливо отменили большой репортаж про наблюдателей и фальсификации на выборах, который я только начал писать, — ситуация изменилась так сильно, что воскресные выборы, закончившиеся лишь менее суток назад, были уже не актуальным, а историческим событием.

Атмосфера понедельничного митинга и непредсказуемая его многочисленность хорошо задокументирована прессой. Еще в воскресенье, при общении с наблюдателями на участках, мне пришла в голову аналогия текущей общественной ситуации с Facebook’ом, но на митинге 5 декабря эта метафора выкристаллизовалась окончательно: происходящее не только по участвующим в мероприятиях людям, но и по манерам их общения, взаимной поддержки и передачи информации из уст в уста (выступающих со сцены большинству людей было просто не слышно) напоминало русский сегмент Facebook’а, вдруг оказавшегося в одно и то же время в одном и том же месте, причем — оффлайн.

Природу горизонтальной культуры ярче показывает то, что произошло после митинга на Чистопрудном бульваре. Не буду в данной статье вдаваться в то, почему, зачем и правильно ли люди двинулись на Лубянку. Лично мне передали впереди стоящие, что предложено мирно расходиться в сторону метро через Лубянскую площадь. С целью миновать затор в метро «Чистые пруды» это было и разумно, а как журналисту мне было интересно, чем это расхождение по домам закончится. Мы с друзьями и коллегами беспрепятственно добрались до Лубянки по Маросейке, где были практически единственными, если не учитывать массу сотрудников внутренних войск, полицейских и огромного количества автобусов и машин, приближенных по своим свойствам к БТРам. Приметив за собой пристальную слежку сотрудников полиции, которые в буквальном смысле следовали за нами по пятам и переговаривались о нас по рации, мы решили отправиться в клуб «Мастерская» и там дождаться развития событий. В 50 метрах от клуба события изменились: прямо на нас — и на Охотный ряд — выбежала толпа очень молодых людей, которые что-то выкрикивали и махали руками. Через тридцать секунд их появление получило объяснение: за ними молча бежали по проезжей части несколько десятков закамуфлированных людей с дубинками и в шлемах. Внутренние войска — если это были они — довольно долго играли с протестантами не вполне понятной политической ориентации в салки, выдавливая их на проезжую часть, затем – к Госдуме, а потом заперев их на какое-то время в мекке роскоши и бутиков — Театральном проезде. Мы сами оказались в окружении, или, как говорят на улицах революции, в «коробочке», и после того, как одного из нас, корреспондента «Эха Москвы» Александра Борзенко сотрудники силовых ведомств задержали и бросили в автобус, невзирая на его пресс-карту, а другой журналист, его брат Андрей Борзенко заскочил в автобус самостоятельно и, размахивая журналистским удостоверением, все-таки освободил брата из рук вертикали, отправились в клуб, благо прямо во дворе клуба мы и были заперты внутренними войсками.

Довольно быстро мне стали поступать звонки и смски от друзей с сообщениями о том, что их задержали на Мясницкой улице. Отогреваться и пить коньяк в «Мастерской» стало морально невыносимо, и в голову пришло единственное возможное решение: продолжать свою журналистскую работу, в данном случае — выяснить у сотрудников московской полиции, за что задержаны мои друзья и где их содержат. В конечном итоге мы выясняли информацию по разным задержанным, но первичной мотивацией было именно спасти друзей. Редактор «Ленты.ру» Александр Поливанов хорошо описал подобную ситуацию в статье «Революция друзей».

Все дальнейшее — уже не мой личный опыт, а продолжение революции горизонтали. Мой друг Митя Тарновский, который к журналистике не имеет никакого отношения, тут же вызвался меня сопровождать на автомобиле и вместе с другими журналистами мы сходу организовали «мобильную группу журналистов», которая устроила «карусель» по ОВД, где содержались задержанные. С профессиональной точки зрения это была интересная ночь, но для данной статьи важно иное: во-первых, подавляющее количество задержанных — а в тот день задержано было около 300 человек — не являлись политическими активистами, привычными к митингам и задержаниям. Это были обычные москвичи, у которых воскресное шоу вызвало рвотный рефлекс. Во-вторых, огромное количество людей вызвалось помогать задержанным — по сути, за пару часов нам удалось организовать три мобильных группы — и еще больше людей делали это без всякой связи с нами: названивали в ОВД, ездили к задержанным, устраивали у стен ОВД пикеты — глубокой ночью.

Поразительная активность граждан получила свое яркое продолжение днем 6-го декабря, когда задержанным стали привозить еду, теплую одежду и прочие необходимые в тюремном быту вещи. Тем же вечером на не согласованный с городскими властями митинг на Триумфальной площади вышло неизвестное, но более чем внушительное количество людей, и, как рассказали мне завсегдатаи триумфальных акций протеста по 31-м числам месяца, это были люди, непривычные к задержаниям и митингам вообще. В тот вечер было задержано еще около 5-6 сотен людей, и проявление гражданской поддержки в ОВД продолжалось. Результат был налицо: если задержанным 5-го декабря инкриминировали статью 19.3 ч.1 КоАП и затем по ней и присудили от 2 до 15 суток заключения, то в большинстве ОВД ночью 6 декабря задержанным уже инкриминировали более мягкую статью 20.2 и только штрафовали на 500 – 1000 рублей, отпуская многих той же ночью домой (интересное исключение — Даниловское ОВД, где сидел известный журналист Аркадий Бабченко).

Общество — никогда не абстракция, а конкретно-историческая общность. Наблюдая за развитием настроений 5-6 декабря, отмечая, какие люди стали выходить на улицу и затем помогать задержанным, я утвердился в своих выводах, сделанных после наблюдения за воскресными тенденциями на избирательных участках. Как минимум, в Москве внезапно началось формирование общества — путем общения, знакомства, координации своих действий и противостояния людям вертикали. И отдельное наблюдение: сообщество московской пост-интеллигенции начало выходить из гетто, которое оно создало своими руками, и спокойно начало общаться и взаимодействовать с другими стратами общества.

Всплеск в политическом болоте

События 4, 5 и 6 декабря подготовили почву для массового митинга протеста 10 декабря. Я далек от революционной эйфории, и митинг на Болотной не кажется мне ни победой, ни даже фиксацией достигнутого. Важным для анализа фактом является то, что люди не только восприняли этот митинг как свой, но и устроили его сами — самодеятельность как началась 4 декабря, так и не закончилась: люди самостоятельно сочиняли и распространяли листовки, обсуждали в Facebook’е требования, состав выступающих и стратегию дальнейших действий.

Все отметили, что оппозиции удалось чуть ли не первый раз в новейшей истории России все-таки удалось не перессориться и договориться о едином месте проведения митинга — Болотной площади. Но важным мне представляется не сам этот факт, а то, что оппозиционные лидеры договорились под слишком ощутимым давлением горизонтали, которая активно манифестировала в соцсетях готовность выйти на любую площадь и с любыми спикерами, обоснованно считая этот митинг не закрепленным ни за кем, кроме как за самими протестующими.

По сути, это был первый массовый митинг за последние 20 лет, подготовленный не квази-вертикалью — лидерами и функционерами политических организаций — а непосредственно людьми горизонтали. И это — важнейшая веха в общественно-политической истории России. Еще 40 лет назад в своей беседе Мишель Фуко и Жиль Делез (Интеллектуалы и власть. М.: Праксис, 2002) сформулировали, что политические лидеры новой формации должны не представительствовать, а непосредственно представлять собственный интерес. Митинг 10 декабря — митинг тех, кто представляет свой интерес, а не представительствующих.

Те политические лидеры, которые согласовывали этот митинг, и те лидеры мнений, которые выступали с трибуны, сейчас стоят перед выбором: или исчезнуть с политической карты, или измениться под давлением горизонтали (к чести и организаторов, и выступавших — многие из них уже изменились). Но, так или иначе, не они сегодня соль момента — о том, что не их послушать пришли люди на площадь, а друг друга увидеть и свою силу показать властвующим, не высказался еще только ленивый. Да и, как говорят очевидцы, слышно выступающих было плохо — не на то количество людей настроены микрофоны лидеров.

Добавлю ложку дегтя к красивой картине: в состоявшемся на Болотной площади митинге крайне существенным является момент поражения. Этот митинг во многом олицетворяет старую кремлевскую политику селекции оппозиции. Если Эдуард Лимонов, принципиально оставшийся с малочисленной группой поддержки на площади Революции, — сам кузнец своего несчастья, то ситуация с Алексеем Навальным и Сергеем Удальцовым, которые находятся на пороге того, чтобы возглавить левое крыло появляющейся оппозиции, просто физически были не допущены к участию в митинге. Навальный, как известно, получил 15 суток при задержании на митинге 5 декабря, и мотивы дать ему столь длительный срок могут быть разные — в частности, помешать пройти процедуру выдвижения в президенты, поскольку сделать это можно только до 15 декабря. С Удальцовым, лидером движения «Левый фронт», ситуация совсем ясная: его задержали еще 4 декабря при попытке пройти на организованный им «гражданский сход» на Красной площади, 10 декабря снова задержали непосредственно в больнице, в которой он оказался из-за объявленной им в связи с собственным задержанием голодовкой, и, отвезя в суд, приговорили к 15 суткам. Подобная селекция — крайне важный фактор, позволяющий точнее понять суть происшедшего 10 декабря. Власть увидела горизонталь, но всеми силами хочет ее не замечать и пытается наиболее опасные для нее элементы горизонтали снова выключить из политического расклада, заигрывая с наиболее спокойной и легкой в управлении частью московского общества — пост-интеллигенцией и хипстерами.

Хипстеры welcome

Селекционный момент митинга 10 декабря уместно поместить в общегородской контекст последнего года. Снятие Юрия Лужкова с поста мэра Москвы произошло вслед за не вполне массовыми, но очень активными и поддержанными самыми разными экономическими и политическими агентами протестами против лужковского плана преобразования Москвы — т. н. Генплана-2025. Пришедший на смену Лужкову новый мэр, Сергей Собянин, практически сходу начал включать молодых и активных москвичей — т. н. «хипстеров» – в поле своего внимания и попечения. Например, главой департамента культуры столицы был назначен молодой, профессиональный и симпатизирующий условной аудитории «Красного Октября» Сергей Капков, который по совместительству входит в генеральный совет партии «Единая Россия», а ранее работал технологом у Романа Абрамовича. До этого назначения Капков успел завоевать симпатии москвичей быстрыми и радикальными преобразованиями в ЦПКиО им. Горького, который недолгое время возглавлял и действительно сделал местом, приятным для прогулок и пикников.

Подобное включение пост-интеллигенции и хипстеров в сферу внимания и попечения государства — грамотная политика власти по снижению накала недовольства, но, кажется, она была предпринята поздно. Впрочем, эта попытка выглядит серьезной и продуманной, и связана она не только с политическим моментом, сколько и с изменениями в элите. Само смещение Лужкова и последовавший пресмотр инвестконтрактов в Москве, по моему мнению, связаны с тем, что старая лужковская гвардия столичных бюрократов не допускала к московским стройкам капитал федерального значения, позволяя в Москве строить практически только своим, московским компаниям. Приход в столицу после отставки Лужкова капитала людей из первой сотни списка Forbes говорит в пользу такой версии. Есть и другой момент — капитал федерального масштаба привык к навязанной властями социальной ответственности бизнеса и легко может включить в свои инвестиции расходы на удовлетворение общественного запроса хипстеров. Не является секретом, что и в разработке стратегии реновации Парка Горького, и в дальнейших начинаниях Капкова значительный интеллектуальный вклад вносит Институт медиа, архитектуры и дизайна «Стрелка», созданный здравомыслящим миллиардером Александром Мамутом и основателем журнала «Афиша», не менее разумным прародителем социальной прослойки хипстеров Ильей Осколковым-Цинципером.

Почему стоит так подробно рассмотреть эту страту московского общества в этой статье? Хипстеры — та часть московской горизонтали, которая уже заставила людей вертикали учитывать свои интересы. Это вызывает уважение. Сегодня хипстеры отстаивают общие интересы горизонтали, но момент селекции оппозиции на митинге 10 декабря и невнимание к этой ситуации со стороны лидеров мнений среди хипстеров дает некоторый сигнал о том, что уже допущенные к игре не совсем готовы способствовать включению в нее новых игроков.

Наброски будущего

Кто стоит за революцией горизонтали? Я уверен, что в происходящих событиях участвует как само общество вместе с внесистемной оппозицией, так и те или иные «команды», вполне комфортно чувствующие себя в системе, — т.е. элита. Впрочем, в данной статье меня не интересует непосредственно политическое развитие событий — будут ли перевыборы депутатов, перенесут ли выборы президента, и кто в итоге займет властные кресла. Меня интересует общественная суть происходящих событий и проявившиеся механизмы институциональных изменений.

За две недели до 4 декабря редактор отдела комментариев газеты «Ведомости» Максим Трудолюбов презентовал среди журналистов, экспертов и политиков свою книгу «Я и моя страна: общее дело» (М.: Московская школа политических исследований, 2011). Трудолюбов пишет о том, как выстраиваются «механизмы гражданского участия, солидарности и ответственности» за страну — т. е. об институтах общественных, политических и экономических, от дефицита и некачественности которых задыхается сегодня Россия. На вопрос из зала, как, на его взгляд, будут происходить изменения в России, Трудолюбов отвечал, что, по его мнению, революционный путь не приведет к позитивным результатам, а реальные изменения возможны только через воспитание ответственных элит, т. е. через ментальные изменения у тех, кто властвует, или у их детей и тех, кто властвующим преемствует.

Как и Трудолюбов, я придерживаюсь скорее эволюционных, чем радикальных взглядов на будущее России, а в целом — скорее либертарианских, а не левых воззрений, но позволю себе не согласиться с этой довольно распространенной, из-за привитого 1917-м и 1991-1993 гг. отторжением революций, позицией. Наблюдая за событиями последних недель, я только убедился в старом мнении, что без давления снизу элиты не меняются. Для того чтобы изменить русскую институциональную структуру, складывавшуюся еще во времена царской России и Советского Союза, стране нужна не столько сама революция, сколько постоянная угроза революции, причем именно левой революции.

Надежда на элиту смущает меня еще тем, что современная теория элит еще слабо осмыслила те изменения, которые произошли во всем мире за последние десять лет, и не вполне объясняет механизмы зарождения новой элиты и лидеров мнения в информационную эпоху. Репутации, влияние и социальные статусы аккаунтов в соцсетях и мире горизонтали строятся быстрей и иначе, чем в иерархическом мире офлайна.

Основная проблема и сетевых элит, и их аналитиков из офлайновых think-tank’ов — это механизм конвертации сетевой репутации в реальную. Последние недели показывают, что интернет — вовсе не параллельная реальность, и обменный курс при конвертации статусов из онлайна в офлайн более чем приемлемый.

Еще десять лет назад мой вузовский преподаватель информатики говорил студентам на лекциях, что если у тебя нет своей странички в интернете (тогда это называлось «хомяк», от англ. Home page), то тебя не существует вообще. Сколь полно сегодняшние элиты, обладающие власть-собственностью, осознают реальный, а не пропагандистско-медийный смысл этих слов?

Сила Интернета — не в Интернете

Чуть более года назад, в марте 2010 года, еще один крестный отец хипстерского движения, чуткий наблюдатель за действительностью и яркий интеллектуал Юрий Сапрыкин, на тот момент редакционный директор ИД «Афиша», написал нашумевшую колонку «Великий перепост». В ней он писал о том, что кухонный протест сегодня сводится к расстановке «like’ов» в Facebook’е и не выходит за рамки виртуальной действительности. «Протест сводится к нажатию кнопки на клавиатуре и дальше никуда не ведет», – писал Сапрыкин, и заключал, что «если вся протестная энергия тратится на перекидывание друг другу смелых честных роликов, то беспокоиться, в общем, не о чем».

При глубочайшем уважении к Сапрыкину, мне в этих словах видится определенное непонимание сути масс-медиа и некоторое пренебрежение к слову как таковому, не восприятие информации как набора слов и смыслов, а отношение к информации как к «контенту».

Создание и распространение информации — это деятельность, которая на протяжение всей истории западного мира имела и продолжает иметь колоссальное общественно-политическое значение. Это работа со словом, или, как любят говорить технологи, маркетологи и прочие любители французской философии — «работа со смыслами». Что в политическом плане важнее — 60-150 тысяч москвичей, вышедших 10 декабря на Болотную площадь (прямое политическое действие), или несколько сот тысяч людей с кругом друзей в 60-150 человек в социальных сетях, которые рассказывают о происходящем своими словами, тем самым создавая новую смысловую и медийную реальность, не могу с уверенностью утверждать. Но думаю, что митинг 10 декабря без таких кухонных протестантов попросту не состоялся бы. Две тысячи лет назад было сказано: «В начале было слово». Верно и сегодня.

Зарождение нового мира

После Арабской весны многим наблюдателям — и в России, и в других странах — стало казаться, что роль интернета и соцсетей в политической жизни серьезна, и эта роль ими понята верно. Отечественные технологи даже уверены, что они с этой новой реальностью научились работать — посмотрите, например, письмо членам «Наших», ставшее достоянием гласности незадолго до выборов, или вспомните про DDoS-атаки на Livejournal.сom и ряд критически настроенных интернет-медиа в день выборов и накануне его.

Но я бы не спешил с выводами и прогнозами. Интернет сегодня находится в самой зачаточной стадии своего развития, и я думаю, что если спросить, как видит будущее интернета создатель Facebook’а Марк Цукерберг, он вряд ли выдаст готовый и правильный ответ. Я слежу за развитием Facebook’а c 2007 года, и более динамично развивающегося сервиса я не видел. По моему мнению, разработчики Facebook’а свои идеи черпают из общества и общественных наук, а не предлагают пользователям какие-то новые социальные идеи. К примеру, самый знаменитый функционал Facebook’a – кнопка “like” – это практически точное воспроизведение модели «социального поглаживания», разработанной Эриком Берном в книге «Игры, в которые играют люди. Люди, которые играют в игры» (М.: Эксмо, 2008). Интернет вообще и Facebook в частности развивается вслед за обществом, а не провоцирует изменения в обществе. Однако то, что сложившаяся в Москве ситуация была бы невозможна, если бы на смену ЖЖ, крайне неудобного с точки зрения быстрого общения, распространения информации и координации действий, не пришли бы Facebook и Twitter, – очевидно, и далеко не случайно, что незадолго до выборов Facebook стал более популярным среди русскоязычных пользователей, чем Livejournal. Значимо также и то, что Livejournal подконтролен российскому капиталу — и этот ресурс легко поддается DDoS-атакам, а Facebook не подконтролен российской вертикали вообще, и его защита не допускает DDoS-атак.

Но для того, чтобы нащупать образ будущего, я бы обратился не к Facebook’у и другим соцсетям, а к гораздо менее известному среди широкой публики проекту — к Linux’у. Создатель этой операционной системы Линус Торвальдс не обладает таким признанием широких благодарных масс, как покойный Стив Джобс или Марк Цукерберг, но именно он — родоначальник движения «открытого кода», когда программисты пишут код и ищут ошибки в чужом коде бесплатно, оставляя возможность любому программисту улучшить программу и использовать уже написанное.

Торвальдс, в отличие от Цукерберга, создал действительно иную реальность, в своих основах отличную от доминирующей в обществе. Это не еще один сервис (yet another service) с инновационным набором инструментов — это еще одна реальность (yet another society), реально функционирующая модель общества, построенная на иных, внеэкономических мотивациях и моделях поведения.

Открытый код и добровольная деятельность на благо всех — пустые слова для людей вертикали, которые, впрочем, предпочитают использовать именно Linux для своих правительственных серверов. Для горизонтально-ориентированных людей Linux-модель уже становится каждодневной реальностью, без которой невозможно обходиться.

Есть и гораздо более известный пример новой реальности — это Wikipedia, которой ежедневно пользуются как справочным аппаратом люди во всем мире. Она бесплатна для пользователей, создается также бесплатно и при помощи взаимодействия всех пользователей этого ресурса. Я бы рискнул заявить, что если французская революция наследовала эпохе энциклопедии, то назревающие в мире изменения будут впоследствии названы эпохой Wikipedia.

Конец стабильности

Перечисленные мною изменения пугают многих. Не только властвующую элиту, не только консерваторов и охранителей. Пугают и вполне аполитичных людей. Боязнь перемен, потеря стабильности и непредсказуемость, которая свойственна истории вообще, была выражена членом «Единой России» и талантливым актером Федором Бондарчуком еще перед «выборами» 2007 года одной емкой фразой: «Ребята, так хочется еще этой стабильности!»

Этот страх перед неизбежным вовсю эксплуатируют люди вертикали. Тут я хочу привести длинную цитату из интервью с одним из наблюдателей, художником Антоном Польским. На избирательном участке он довольно долго общался с представителем «Единой России», и вот как отозвался об этой беседе мне в интервью: «Я ему рассказывал, что прямо сейчас идет формирование гражданского общества. Дело ведь не только в таком массовом добровольческом движении, как наблюдатели на этих выборах. Были же еще истории с лесными пожарами, вовсю идет тема раздельного сбора мусора, люди вообще начинают что-то делать — тут и теория малых дел, и вообще желание глобальных перемен. И неважно, против кого, — важно само действие. Я это все постоянно всем рассказываю, а вчера вот — единороcсу. Он в ответ пытался меня убедить, что если то, что есть, разрушить, будет хаос, а я его — что общество само приспособится к изменениям». Тут важно каждое слово, но в данном случае меня интересуют слова «общество само приспособится к изменениям». Консервативный взгляд, страх быстрых перемен — это охранительная позиция и попытка навязать несмышленому обществу свое видение будущего.

Общество в России — осмысленное, и все без исключения мировые межстрановые рейтинги и доклады отмечают крайне высокую степень человеческого капитала в России — в частности, уровня образования. Да, массовое высшее образование в России — феномен во многом искусственный, и студентов скорее не учат, а формально аттестуют, о чем много говорит идеолог реформы образования и ректор Высшей школы экономики Ярослав Кузьминов. Но мне не кажется, что массовое образование на Западе значительно лучшего качества, и что уровень российского человеческого капитала – накрученная величина. Так или иначе, лозунг «Россия, ты одурела!» уже не актуален, и крайне жалко, что его создатель, Юрий Карякин, который сказал это в телеэфире по случаю сокрушительной победы ЛДПР на выборах в 1993 году, не дожил до 4-го декабря, когда данные с «чистых» участков показали столь же сокрушительный провал партии ультрапатриотов — ЛДПР набрало в Москве 12,6%, меньше всех из пяти партий, прошедших 7% барьер (хотя даже и данные с «чистых» участков, т. е. участков, где наблюдателям удалось в той или иной мере осуществить свою работу, с трудом можно считать действительно отражающими волю граждан: соизмеримая с фальсификационными технологиями, или большая часть, «результатов» выборов формируется с помощью контроля за самими партиями и за СМИ; мои собственные разговоры с наблюдателями и членами УИКов и ТИКов внушают мне мысль, что и эти «чистые» результаты весьма далеки от истинной картины — наблюдателям удалось отловить лишь не самую существенную часть фальсификаций; то, что происходило при составлении протоколов, работе с избирательными книгами и при оформлении протоколов в ТИКах осталось практически за рамками внимания наблюдателей и мало известно обществу).

Общество в России способно само разобраться и с революцией, и с изменениями, и если оно вообще нуждается в экспертах, то едва ли в тех, которые сами боятся и всячески отстраняются от собственного народа. Это я пишу не в упрек крайне ценимому мною Трудолюбову, чья светлая голова ежедневно спасает нас всех от дефицита грамотного анализа российской действительности и которого выше я успел походя причислить к консерваторам, а по адресу тех диковинных ультраконсерваторов, которые готовы чуть ли не защищать цензуру и фальсификации, замирая в страхе перед людьми, которые продают нам еду в магазинах или готовят ее в ресторанах, толкаются вместе с нами в метро или стоят в пробках, вместе с нами ходят или не ходят на выборы и, в конечном итоге, оплачивают нашу работу посредством налогов или чтения наших текстов.

Завидная возможность России

Ход истории невозможно предсказать, но его можно изменить. Какой будет непосредственный политический результат происходящих в России событий, к чему приведут ментальные изменения в головах граждан страны и ее элиты, как изменится институциональная структура общества, государства и экономики — рано судить. Более того, опыт наблюдения за Украиной подсказывает, что обладающие власть-собственностью не исчезнут в никуда — они останутся при своих активах, лишь сменив место дислокации — свои кресла.

Но та же новейшая украинская история показывает, что главный результат Оранжевой революции не удалось отнять даже новому президенту Виктору Януковичу — украинцы изменились и стали гражданами, которые готовы отстаивать и защищать собственные интересы.

Я ясно вижу будущее, в котором граждане России не только смогут изменить собственную страну и ее институты, но и смогут затем предложить всему миру новую модель устройства общества.

Арабская весна, популярность и механизмы организации движения Occupy Wall Street и кризис евробюрократии со всей определенностью показывают, что мир сегодня нуждается в радикальных общественно-политических преобразованиях. Накануне столетия революций 1917 года Россия, по моему убеждению, будет способна показать миру новый и на этот раз достойный того пример для подражания.

(с) Полит.Ру, Григорий Охотин, 14/12/2011

— Что с вами произошло?

— Утром я зашел на участок 2831, который был за мной закреплен. Там все было сделано достаточно хорошо: мощная команда наблюдателей, рядом с которыми стояли урны. Ничего там не могло произойти. Около десяти утра мне позвонили наблюдатели от КПРФ и рассказали о вбросе с другого участка, № 2829, — это в районе «Щукинской». Я поехал туда — чтобы поговорить со свидетелем вброса, наблюдателем от КПРФ Василием Довеевым. Но тут к нему подошел молодой человек в штатском и говорит: «Василий, как бы сделать так, чтобы ты ничего не видел? А то могут возникнуть проблемы». Я попросил его представиться — он показал удостоверение сотрудника милиции. На вопрос, на каком основании он угрожает наблюдателю, этот человек просто отошел в сторону. Масса людей это снимали. После этого эпизода наблюдатели сели рядом с урнами, чтобы видеть все, что происходит. Фамилия тамошнего председателя Дымов — в интернете можно найти.

— А что это был за вброс?

— Зашла группа молодых людей, встали цепью, чтобы полностью загородить урны (кстати, это отработанный прием — на других участках было то же самое). Потом Василий увидел, как кто-то вбросил пачку бюллетеней, и, естественно, вместе с другими наблюдателями поднял шум. Те бросились врассыпную, но человека, который сделал вброс, Василий и сотрудники милиции успели задержать. Правда, потом один из них, а именно старший лейтенант Сергей Николаевич Пропопов, этого человека отпустил, даже не спросив его паспорта.

— Дальше что было?

— Минут через десять Василия решили выдворить с участка за какие-то нарушения, и он поехал решать вопрос в ТИК. Вскоре я поехал за ним. Правда, доказать что-то председателю ТИКа Матюхину у меня не вышло: он слушает только то, что пишет председатель УИКа. Вскоре мне позвонили и рассказали о вбросе еще на одном участке, № 2834, — в 10 минутах ходьбы. Там девочка – наблюдатель от «Единой России» все подтвердила, но подписывать это отказалась, поэтому акт составлен не был.

— Расскажите о самых жестких случаях.

— Вечером я поехал на участок № 2829: с утра там было трое сотрудников милиции в штатском, так что было ясно, что участок не самый простой. Ну и обнаружил, что одна из членов УИКа, блондиночка от тридцати до сорока, сидит и подписи ставит в книге избирателей, где расписываются за бюллетени. Одной ручкой расписывается, потом другой, потом третьей. Я позвал наблюдателей и председателя комиссии. Буквально через 10 минут мне выдали решение об удалении меня с участка за нарушения. Тут же я узнал от наблюдателя со стороны «Яблока» о жалобе с участка № 2829. Там мужчина пришел голосовать, а за него уже подпись стоит.

После этого я поехал в ТИК, куда должны были привезти все протоколы из УИКов. Но председатели, которых сопровождали полицейские, повезли их вовсе не сюда, а в сторону управы (она находится в том же здании и даже на том же этаже). Милиция осталась в коридоре, один из председателей зашел в эту комнату, а я вслед за ним. Смотрю — там сидят люди, а перед ними лежат избирательные протоколы, книги навалены. Меня тут же выгнали. Потом из комнаты, где ТИК, вышли несколько человек и стали спрашивать, что я там делаю.

Я говорю им: «Почему документация не напрямую в ТИК попадает, а сначала ее несут в управу?» — «Идите на совещание, у нас идет работа».

Ну, я отказался идти, пока мне не ответят, что происходит. При этом несут новые протоколы — и опять несут не туда, куда надо. Я начал требовать прекратить это, но тогда вышел председатель ТИКа, и меня попросту удалили.

Да, еще важно, что копии протоколов, которые наблюдатели пытались получить на участках, никому не давали (по закону положено выдавать копии протокола подсчета голосов, до того как их отправят в ТИК. — БГ).

На обратном пути я решил зайти в свою школу (участок 2838), где считали голоса. Оказалось, там проголосовали 1 119 человек, а бюллетеней вытащили 1 505, часть из них без печати этого участка. А еще днем на этом участке я видел, как один мужчина скандалил: напротив его фамилии в книге стоит «Выбыл по болезни». Я смотрел там книги, и таких записей там много — больше десяти только в одном журнале. Я говорю: «Откуда у вас данные, что люди выбыли?» — «Нам социальная служба дала».

— А что с теми бюллетенями?

— В итоге мне удалось получить протокол. По нему число бюллетеней, которые были в ящиках, — 1 592, число выданных тоже 1 592. За «Единую Россию» — 852 голоса. Если учитывать, что 400 голосов были вброшены, то «Единая Россия» получила на 50 % бюллетеней больше.

— Вы готовы к тому, что на вас могут давить, подавать в суд?

— Если бы я не был готов, то сидел бы дома и пил кофе. Если на меня будут подавать в суд — не вопрос: я скажу, кто что делал и кто ставил подписи.

— Как вообще отбираются председатели УИКов?

— Это лояльные власти люди. Назначает их ТИК, а членов ТИКа — глава управы района.

Видеозапись интервью

(с) Журнал «Большой город», Григорий Охотин (текст), Владимир Афонский (видео), 7/12/2011

Александр Кондрашев,
первый удаленный в Москве наблюдатель:

«Сначала меня пытались вообще не впустить на участок № 1 к открытию, до опечатывания урн. Потом все-таки впустили, но в 8:30 — через полчаса после начала голосования — уже удалили. Как объяснил мне председатель этого участка Борис Бобрович, я, дескать, подходил к столам с книгами избирателей ближе, чем на полтора метра, снимал то, что нельзя снимать, и прочее. С этим заключением я поехал в ТИК (территориальная избирательная комиссия. — БГ), где у меня приняли заявление, но рассматривать не стали. Устно мне было сказано, что решение о моем удалении нелегитимно, потому что на протоколе нет подписей голосовавших членов комиссии.

Я вернулся на участок № 1, куда меня снова отказались пускать, пытались отнять камеру. Вскоре приехали сотрудники ОВД «Арбат» и меня забрали. В отделении скопировали мои документы, я написал объяснительную, и меня вскоре отпустили. Я понял, что рассмотрения ТИКа ждать можно бесконечно, и, получив другое направление, вечером поехал уже на другой, 144-й участок, контролировать подсчет голосов. До выдачи протокола на руки результаты подсчета были такие: 399 бюллетеней — ЕР, 302 — КПРФ, 240 — СР, 28 — «Патриоты России», 195 — «Яблоко», 14 — «Правое дело», 119 — ЛДПР, 26 — испорченных, всего — 1323 бюллетеня в урнах».

_____

Илья Азар,
корреспондент Lenta.ru, участник «карусели» в районе Хорошево-Мневники:

«Я участвовал в журналистском расследовании, хотя при желании это можно считать и гражданской позицией. Через знакомых я вышел на людей, которые предлагали заработать денег на выборах. Если говорить именно про деньги, то их объем я точно не знаю — их платили по результату, а мы вскрылись раньше, но речь шла о тысяче рублей за вброс 70 бюллетеней (по 10 штук на семи запланированных участках). Тренинг нам проводил пожилой лысый мужчина по имени Николай Ануров, кто он — я не знаю. Тренинг был в здании ГУИС (аналог ЖЭКа. — БГ) района Хорошево-Мневники, и сначала нам долго показывали фильм «Любовь и голуби» с Гурченко — чтобы хоть чем-то занять. Каждому дали по десять бюллетеней, которые надо было держать в сумочках с белыми тесемочками. Сумки крепились под куртку тесемками на шее и на поясе, чтобы было незаметно и чтобы легко вбросить в урну. Соответственно, мы решили даже не подходить к столам, где регистрируют избирателей: вброс бюллетеней — это уголовно наказуемое действие, поэтому мы «вскрылись» сразу при входе в участок.

Я не знаю, были ли какие-то сигналы для «карусельщиков» на столах у регистрирующих избирателей (о таких сигналах сообщали с многих участков. — БГ), но на инструктаже нам говорили про «трамвайный билет» — речь шла о едином проездном билете, который надо было вложить в паспорт, подойти к председателю участковой избирательной комиссии, показать паспорт с «трамвайным билетом» — по идее, все были в курсе этого дела: тебя регистрируют, идешь к урне, развязываешь тесемки — и дело сделано».

_____

Дарья Романова,
наблюдатель в избирательном участке № 1409, Марьино:

«Я очень довольна тем, как я провела 4 декабря. Председатель, конечно, сначала хотел удалить меня за съемку: в законе не прописано, что можно снимать, но и не запрещено, поэтому наблюдателей пытаются ставить в самый конец зала, не дают просматривать книги избирателей.

Были провокации: приходили какие-то люди и пытались заставить наблюдателей перевернуть урны — нам нельзя к ним даже прикасаться. С утра приходила полиция, пыталась запретить съемку. Ну а мы писали в ответ жалобы.

Но к середине дня ситуация стала меняться. Председатель заявил, что хочет, чтобы все было честно, и что для этого мы должны работать вместе. С этого момента стало легче. Члены комиссии и даже наблюдатели от ЕР стали с нами консультироваться, спрашивать, как мы считаем, сколько было голосовавших: один из наших наблюдателей подсчитывал приходивших избирателей с помощью «считалки» — такой железной штучки, которая при нажиме отщелкивает следующее число. Тогда же мы стали и свободней перемещаться по залу.

Правда, некоторые процедурные нарушения все равно остались, но скорее из-за общей небрежности в отношении организации выборов, чем от злых умыслов избирательной комиссии.

Итоговый результат: 30 % — ЕР, 23 % — КПРФ, 19 % — ЛДПР, 14 % — СР, 9 % — «Яблоко», «Правое дело» — 0,007 %».

_____

Анна Марголис,
наблюдатель, предотвративший вброс в участке № 82, Козихинский переулок:

«Я провела на участке двадцать часов, и главное достижение дня в том, что комиссии пришлось считаться с наблюдателями. Вменяемых наблюдателей на моем участке было много, в том числе — бойкая и зоркая старушка от КПРФ, и даже несмотря на то что по непонятным жалобам на агитацию одного наблюдателя удалили, перевес был на нашей стороне. Поэтому, например, председатель комиссии подписывал наши жалобы, не читая, а мы писали их все время, все фиксировали.

Естественно, сначала нам хотели запретить перемещаться, вести запись, у меня приехавшие члены ТИКа — агрессивно настроенные и с запахом перегара — отняли бейдж наблюдателя от «Яблока», один раз пытались запретить избирателю вынести бюллетень, хотя в этом нет нарушения. Из нарушений — например, несколько раз избиратели голосовали без паспортов, иногда даже без открепительных, какая-то женщина предъявила удостоверение московского департамента имущества — председатель назвала это «заменяющим» документом.

К концу дня отношения с комиссией стали очень напряженными, но ей приходилось с нами считаться. Простейший пример: нам пытались вместо копий протокола подсчета голосов выдать ксерокопии, но мы заявили, что так не пойдет, и после консультаций с ТИКом все нам выдали.

Сам подсчет начался на сорок минут позже, считали не по процедуре, но мы заставили несколько раз пересчитать. И тут мы заметили в середине стола с бюллетенями «пачки» — я крикнула: «Вброс», мы стали фиксировать происходящее на видео и изъяли три пачки по 20 бюллетеней с проставленными галочками за «Единую Россию». Тут же составили акт и аннулировали бюллетени, без приезда полиции.

Я не ожидала, что в центральном районе будет так жестко, но опыт того, как можно переламывать ситуацию, настаивая на своем, — и ужасный, и интересный. Ну и то, что одной сотой зафиксированных нами нарушений совершенно достаточно, чтобы признать выборы на нашем участке недействительными, дает представление о выборах в целом — полный блеф.

У нас проголосовали так: 32% — ЕР, 15% — КПРФ, 10% — СР, 0,06% — «Яблоко», 0,03% — ЛДПР».

_____

Яков Борзенко, наблюдатель в участке № 2154 в Коньково, который лишил «Единую Россию» 272 фальшивых голосов:

«Не так много вариантов выразить свою позицию. Когда я узнал, что можно пойти наблюдателем, я решил, что это внятная возможность что-то поменять. Я записался от «Яблока», потому что у них было проще всего: подать заявку через сайт, пройти тренинг — и все.

В течение дня ничто не предвещало беды и настрой комиссии был вполне конструктивный. Можно сказать, мы добились на своем участке того уровня авторитета, без которого невозможно работать. В частности, некоторые члены избирательной комиссии в конце концов стали советоваться по процедурным вопросам с наблюдателями. Но я думаю, что достичь таких конструктивных отношений без уважения к членам избирательной комиссии со стороны наблюдателей тоже было бы невозможно.

Перед подведением итогов я для профилактики угрозы фальсификации описал председателю, как вижу дальнейший процесс по пунктам. Это не совсем соответствовало их плану: все члены комиссии — это сотрудники автобусного парка № 1, которые не впервые работают на выборах; они хотели сэкономить время и быть примерным участком, все сдавшим в ТИК раньше других. Мы обсудили каждый момент с председателем и в чем-то пошли на уступки друг другу.

И вот когда еще до вскрытия урн председатель пошел за неиспользованными бюллетенями, я проследовал за ним и увидел среди вынутых из сейфа бюллетеней стопку с уже проставленными галочками за ЕР. Когда председатель вынес бюллетени в зал, я привлек внимание наблюдателей. Все стали снимать происходящее на видео — и члены комиссии умыли руки и самоустранились от процесса.

Мы написали жалобу, председатель ее подписал, приехала полиция — девушки, которые дежурили в течение дня на участке, а затем и крупные чины из ОВД «Коньково». Однако заявление в полицию мог написать только председатель, чего он делать не стал, поэтому мы написали акт, который он подписал.

Результаты по моему участку: 330 бюллетеней — КПРФ, 271 — ЕР, 231 — СР, 230 — «Яблоко», 147 — ЛДПР, 23 — «Патриоты России», 15 — «Правое дело», всего бюллетеней в урнах — 1262».

_____

Матвей Петухов,
участник проекта «Гражданин наблюдатель»

«Самое большое желание, которое возникло у меня в 6 утра понедельника, когда я вышел из штаба — это несколько дней молчать. Я провел в штабе чуть больше суток, не считая двух предыдущих дней, когда мы выдавали документы нашим наблюдателям. За это время я не молчал и часа. Звонит один из десятка штабных телефонов, ты хватаешь его, пытаешь как-то помочь наблюдателю, которому безграмотная участковая комиссия втирает, что он, например, не имеет право вести съемку, или должен сидеть на стульчике и не вставать до конца голосования. Сообщаешь наблюдателю какие-то нормы законов, потом кладешь трубку, пытаешь что-нибудь написать в твиттер, но тут звонит другой телефон — и уже другого наблюдателя везут в отделение или разбили камеру, или еще что-то.

Наши наблюдатели — настоящие герои: они не боялись ни комиссий, ни полицейских, ни глав управ, наверное, потому, что знали законы гораздо лучше, чем те, кому эти законы знать, в общем-то, положено. Они не стеснялись хватать нарушителей за руку, звонить в прокуратуру и 02.

Думаю, скоро будет несколько уголовных дел на нарушителей и фальсификаторов выборов. На одном участке, например, был целый список избирателей, якобы прописанных в заброшенном детском саду. Когда наши наблюдатели это заметили, комиссия куда-то спрятала список, но наблюдатели все засняли.

Самое неожиданное для меня — это наши результаты. Когда пришел первый протокол, где КПРФ обходило «Единую Россию», мы не поверили и подумали, что это случайность. Когда таких протоколов стало больше 30 — с участков, где не было зафиксировано серьезных нарушений, — я понял, что скоро в России очень многое изменится и что мы сделали для этого практически все, что было в наших силах. Может быть, выборы в России, да и не только выборы, станут более честными — для этого и существует «Гражданин Наблюдатель».

_____

Антон Польский,
наблюдатель в участке № 188, Хамовники

«Я нахожусь под большим впечатлением от того, что произошло и происходит в обществе. Вчера на участке я пообщался даже с единороссом — интересно было понять, что это за люди вообще.

Я ему рассказывал, что прямо сейчас идет формирование гражданского общества. Дело ведь не только в таком массовом добровольческом движении, как наблюдатели на этих выборах. Были же еще истории с лесными пожарами, вовсю идет тема раздельного сбора мусора, люди вообще начинают что-то делать — тут и теория малых дел, и вообще желание глобальных перемен. И не важно, против кого — важно само действие.

Я это все постоянно всем рассказываю, а вчера вот — единороcсу. Он в ответ пытался меня убедить, что если то, что есть разрушить, будет хаос, а я его — что общество само приспособится к изменениям. Мы вполне нормально поговорили, и, что интересно, этому единороссу ведь тоже все не нравится в сегодняшней реальности.

Члены избирательной комиссии ко второй половине дня устали и стали нормально с нами общаться. Наблюдатели же были очень разные, разных возрастов и от разных партий. В самом УИКе работали какие-то совсем юные хипстеры, мы с ними ходили с переносной урной по домам — тогда я с ними побеседовал и они стали вести себя крайне ответственно, все делать по процедуре.

Нарушения, конечно, были — с утра приезжали те же «карусельщики», но в итоге все прошло жестко по процедуре, результат по нашему участку такой: 26% — КПРФ, 22% — ЕР, 21% — «Яблоко», 16% — СР, 9% — ЛДПР».

_____

Ирина Боганцева,
член избирательной комиссии с совещательным голосом, 1220-й участок:

«Я — директор Европейской гимназии. Половина избирательной комиссии на 1220-м участке состояла из наших учителей, а другая половина — прислана из Управы. Председатель комиссии — Анатолий Польдев был как раз прислан Управой. Между двумя частями комиссии было большое недоверие — всякие шуточки, подколки, кто наши, кто ваши. Ситуация была такая, что люди из Управы были очень малоквалифицированными, и Анатолий Константинович тоже по-настоящему закона о выборах не знал, он первый раз участвовал в выборах, а наши учителя — они, во-первых, не первый раз, во-вторых, гораздо больше знаний имели о законе.

Я своих учителей накануне собрала и сказала: «Ваша задача — соблюдать закон. Мы не знаем, кто победит. Я думаю, что Единая Россия (хотя она не победила)». Я сказала, что не буду говорить, за кого я буду голосовать и не буду спрашивать, за кого они будут голосовать. Но я прошу всех голосовать. И соблюдать закон, потому что наша задача — выявить волю избирателей.

Закон о выборах у нас очень хороший, там есть маленькие дырочки, но он нормальный. У наших учителей, членов комиссии, были большие толстые блокноты с законом — они даже были похожи на блокноты наблюдателя Голоса.

У нас на участке был вброс — две пачки бюллетеней, по одной в каждой урне. Мы это просмотрели. Когда мы открыли урны наш председатель бросился туда всем телом, внутрь урн, хотя по закону их надо высыпать на стол, у нас все закричали и вытащили его оттуда. И когда мы высыпали на стол, то увидели две пачки. Вывалились бюллетени по одному и пачка. А в пачке бюллетени сложены один в другой, так они сами сложиться не могут, их так можно только сложить. То есть те, кто вбрасывал, дураки, поленились даже разделить их. В одной урне пачка из 14 бюллетеней, в другой — 16. Все сделаны одной рукой, все за «Единую Россию». Я теперь понимаю, то, что председатель бросился, — значит, он знал и хотел их разделить.

После подсчета выяснилось, что это наши бюллетени, — мы свои маркировали, подписи наши, печати наши. И у нас было только 2 организованные группы, одна из них — 30 человек (ровно столько, сколько вброшенных бюллетеней) из больницы Святого Владимира.

Но никак отметить нарушение мы не могли — это наши бюллетени и, если эти люди ими так распорядились, мы ничего не можем поделать.

Самое сложное на этих выборах оказалось, заставить внести данные протоколов в систему. Потому что их отказывались принимать. Мне рассказывали, что звонили и спрашивали, какие результаты и требовали их поменять в пользу «Единой России», иначе отказывались принимать. К нам приходил человек из Управы и требовал от председателя не давать никому копию протокола. Хотя по закону сразу после окончания выборов, председатель должен дать всем желающим копию — журналистам, членам комиссии, наблюдателям, избирателям.

Наш председатель сомневался, человек из Управы его почти убедил. Но я подошла к нему и сказала: человек из Управы приходит и уходит, а совесть одна на всю жизнь.

И он отдал 7 копий протокола.

У нас на участке КПРФ на один голос обогнала «Единую Россию», и эти данные есть в системе. А еще у нас были испорченные бюллетени. На одном написано: «Если будете фальсифицировать выборы — как будете смотреть в глаза своим детям?», а на втором — «никому не верю».

На самом деле, оказалось не так много людей, которые хотят фальсифицировать выборы. И то, что много нормальных людей пошли наблюдателями, многое дало. Если бы на каждом участке было по 5 настоящих наблюдателей и членов комиссии, можно было бы еще большего добиться».

_____

Екатерина Волина,
член избирательной комиссии с совещательным голосом, 191-й участок:

«Я была наблюдателем в «Доме на набережной» , на 191-м участке. Из-за воспитания и окружения я всегда была социально активной и политизированной. Сейчас так все достало, что я нашла в интернете, как стать наблюдателем, и пошла регистрироваться; в итоге случайно — это процедурный вопрос — стала членом комиссии с правом совещательного голоса. В 70-е годы я тоже работала наблюдателем на так называемых выборах — так вот, в сравнении то, что происходило 4 декабря, все-таки были выборы.

На участке находилось, включая меня, четыре человека, реально желавших контролировать процесс. Одну, Елену Захарову, очень активную женщину, после трех жалоб со стороны комиссии из наблюдателей вывели, и нас стало меньше. Были наблюдатели и от других партий — от ЕР, СР, ЛДПР, и, что меня поразило, мы вызывали раздражение у всех. В течение дня мне тоже пытались выписать три жалобы и вывести из состава комиссии, но не удалось — по сути, они были не в состоянии даже грамотно написать жалобу на наблюдателя.

В начале дня мы сорвали своеобразную «карусель». В комнате рядом с залом голосования делались копии открепительных талонов на цветной технике. Девочка, которая их копировала, сказала, что «так велели», а другие сотрудники участка говорили — «на память делаем». После нашего такого внимания они стали копировать в ч/б режиме, и приходившие за ними люди просто не знали, что делать, и оставляли их прямо в участке.

Также в этом участке были крайне неудобно расположены места для наблюдателей — если в зале больше пяти человек, процесс было видно уже плохо.

Приезжали наблюдатели от ОБСЕ. Они задавали достаточно формальные вопросы через переводчика, вопросов, правда, было много — список на нескольких страницах. В середине дня приехал сотрудник ТИКа от «Справедливой России» Владимир Полетаев, который очень не понравился председателю Сергею Артемьеву. Он физически выталкивал его из зала голосования, вырывал удостоверение ТИКа и чуть не столкнул с лестницы.

Серьезное нарушение было со списками избирателей. Копию протокола (в ней должно быть зафиксировано, сколько УИКом получено бюллетеней, число избирателей на участке и т.д. — БГ), которая должна висеть на всеобщем обозрении с начала голосования, повесили поздно, затем убрали и вывесили только после закрытия участка.

При подсчете я не заметила серьезных вбросов, и конечный результат соответствовал тем бюллетеням, которые были подсчитаны. Вброс мог быть осуществлен только после закрытия участка, когда члены комиссии удалились на час вместе с книгами избирателей и объявили перерыв.

Протокол показал, что голосование на участке прошло так: 30,9% — ЕР, 26,6% — КПРФ, 18,6% — «Яблоко», 14,2% — СР, 7,6% — ЛДПР».

(c) Журнал «Большой город», Григорий Охотин, 5/12/2011

В своем комментарии сайту «Сноб» «Пусть читатели ИноСМИ знают…» я говорил, что «За последние выходные на первую полосу сайта «ИноСМИ» не выносились статьи про Путина. Притом что в воскресенье премьер России был выдвинут в президенты. Это было главное политическое событие дня. Но на информационном сайте, на первой полосе про это не было ни слова. Это абсолютный нонсенс с журналистской точки зрения. И мне важно, чтобы читатели «ИноСМИ», для которых я работал долгое время — а это миллионы людей, — знали, что их погружают в тишину».

Этот феномен – отсутствие статей про выдвижение Путина – заметила и журналист Miriam Elder (Guardian) в своей статье Kremlin accused of crackdown on Russians’ access to western media. Она пишет, что в понедельник, в день после того как Путин был официально выдвинут в кандидаты в президенты на съезде партии, главные материалы (выдвинутые в «топ», т.е. на заглавную страницу сайта – прим. Г.О.) касались модернизации, кризиса в Еврозоне и Ирана. Аналогичные изменения заметил и журналист Pierre Avril (Le Figaro) в своей статье Moscou traque les articles anti-Poutine sur le web. Он пишет, в частности, что в понедельник статья Fiagaro о сбоях в системе Путина и критике «Единой России» не были переведены сайтом ИноСМИ.

Надеюсь, позже я еще сделаю анализ того, как изменилась за эту неделю редакционная политика сайта ИноСМИ. Однако сейчас я хочу лишь проиллюстрировать свой комментарий сайту «Сноб» и показать один из примеров того, что я считаю цензурой.

Итак, в воскресенье, когда я отрабатывал свою последнюю смену на ИноСМИ, «Единая Россия» выдвинула Владимира Путина в кандидаты в президенты России. Это – новость дня, новость дня и в российских, и в западных медиа. Но, как видно из нашей переписки с начальством, я уже был лишен права выдвигать статьи на первую полосу.

К тому моменту, что Путин уже был выдвинут, на первой странице ИноСМИ висела безобидная новостная заметка про то, что его сегодня выдвинут:

В это время на внутренних страницах сайта я уже разместил материал BBC о том, что Путин – выдвинут в кандидаты:

Вскоре те неведомые мне сотрудники, которые вместо меня – 10 месяцев это была моя обязанность по выходным – выводили статьи на первую полосу, убрали с нее любые матриалы про Путина и как главную поставили статью про перезагрузку:

Не знаю, кому адресовались слова про вред эмоций, читателям или редакторам портала, мне в частности. Знаю только, что оригинально этот материал был опубликован 23 ноября, и за 10 месяцев моей работы в «РИА Новости» на портале ИноСМИ новостью дня никогда не становились материалы четырехдневной давности, тем более – в день, насыщенный серьезными новостями:

Уже после окончания моей смены мне стала известна реакция моего начальства. У меня есть основания пологать, что, в частности, следующие две статьи были восприняты как нарушение указаний руководства, о чем «РИА Новости» и заявило в своем пресс-релизе по поводу подачи на меня иска, заявляя, что я «отказался выполнять редакционные распоряжения, действовал им вопреки». Вот эти две статьи, отобранные и опубликованные мной:

Это статья Мэри Дежевски (MARY DEJEVSKY) из Independent, участника встреч Валдайского клуба, про серьезные политические изменения в России, которые олицетворяет предполагаемое освистание Путина в Олимпийском. Ссылка на ИноСМИ и оригинал. Хочу заметить, что данную статью я даже не отбирал как редактор – она была мне переслана другими сотрудниками ИноСМИ, чтобы я выставил ее в свою смену.

Вторая статья, которая, по моему предположению, подтверждаемому лишь перепиской с начальством, вызвало негативную реакцию руководства «РИА Новостей»:

Это статья Вольфганга Юнга (Wolfgang Jung) из издания Monsters&Critics (оригинал) про сообщения различных организаций и партий, в частности, организации «Голос», о нарушениях в ходе предвыборной кампании и подгтовки к выборам (см. на ИноСМИ). была отобрано мною и поставлена на сайт исходя из того, что на протяжение всех 10 месяцев моей работы в «РИА Новости» подобные статьи регулярно отбирались, переводились и публиковались на сайте ИноСМИ.

Выводы, мне кажется, очевидны и могут быть сделаны каждым самостоятельно. Каким словом называть подобную редакционную политику – вопрос частный. И если кто-то еще считает, что такая политика связана с избирательным законодательством, как пишет «РИА Новости», то я думаю, это не так – это, по моему мнению, может быть связано скорее с избирательным процессом. Вот что мне сказал юрист, эксперт в избирательном законодательстве и руководитель отдела мониторинга выборов ассоциации «Голос» Андрей Бузин: «С юридической точки зрения присланные Вами статьи не подпадают под понятие агитации, определенное в избирательном законодательстве, что также разъяснял и КС [Конституционный суд РФ] в 2003 году. Это – информирование».

Да, эти статьи публиковались в ИноСМИ. Потому что указания начальства были поняты мною как цензура, что противоречит российскому законодательству. Однако ни эти статьи, ни какие-либо иные статьи про предвыборную ситуацию в России не выводились на первую страницу издания. Как изменилась редакционная политика ИноСМИ после того, как я уже перестал быть редактором ИноСМИ, подлежит отдельному анализу.

Антон Make Польский, художник, дизайнер, автор манифеста «Москва-2020», организатор марафона городских действий «Делай сам»

— В чем идея манифеста «Москва-2020»?

— Прошлой весной власти приняли Генплан-2020. Безотносительно к содержанию этого документа, мне не нравился сам подход: кто-то что-то придумал и решил за меня, в каком городе я буду жить в ближайшие 10 лет. Мне захотелось сформулировать видение того же плана, только более амбициозного и с учетом собственных интересов. Вот, к примеру, нравится мне кататься на велосипеде — выясняется, что это в тренде да еще и транспортно осмысленно, и почему бы не сделать велосипед основным элементом развития города? Или — нравится мне стрит-арт, и я понимаю, что он может играть важную роль в градостроительной политике, — и я также объявляю его ключевым моментом. А есть еще другие люди, которые чего-то хотят и в чем-то разбираются, почему бы нам не собраться вместе и не прописать все наши пожелания? А потом еще и частично реализовать: нарисовать, например, велодорожки, убедить чиновников и бизнесменов в том, что это выгодно. Мы сели с коллегами и все свои идеи оформили в манифест, который дальше можно корректировать, — это не конкретный план, не альтернативный генплан, а подход. Он объединил какое-то количество людей из разных областей, и благодаря ему появилась база у марафона, который фактически является поддержкой манифеста.

— И много у вас единомышленников?

— Главное — не массовость, главное научиться договариваться с людьми, с которыми у вас разные точки зрения. Это действительно сложное умение: в России полно либеральных политиков, которые не могут друг с другом договориться двадцатый год. Вот у меня был недавно отличный опыт: мы с участниками Союза молодых архитекторов переиначивали манифест под Северный округ. Когда есть конкретные задачи и цели, возникает ситуация диалога: можно говорить про конкретные плюсы и минусы той или иной идеи и системы, потому что есть критерий — эффективность, а не слова о том, правильно это или нет.

— Генплан по сути адресован городским властям, а ваш манифест для кого написан?

— Манифест — это про инициативы снизу, про то, что власти ни фига не делают и хочется отсюда валить – с одной стороны. С другой — чего-то пока не валится, и раз не валится, то, может, надо что-то сделать. А когда начинаешь что-то делать, кажется, что если еще поделать, то в целом, может, и неплохо будет. В Москве возможно много амбициозных перемен, только надо реально сильно впрягаться.

— У вас получается?

—Если даже взять велосипедное движение, то за год довольно многое изменилось: стало гораздо больше шума, проектов, парковок. Но мне больше интересно даже не развитие этой инфраструктуры — до того момента, когда здесь будет комфортно ездить на велике, пройдет очень много времени. Велосипеды — это символы чего-то большего, общего подхода к жизни в городе.

— А с чего вы вообще начали заниматься общественными делами?

— Началось все с велосипедной карты Use\Less. Я с детства люблю карты и езжу на велике, у меня давно была идея сделать велосипедную карту Москвы. В прошлом году я ее сделал и выпустил тиражом 250 экземпляров. Журналисты обратили на нее внимание, и оказалось, что она многим нужна. Это был скорее арт-проект, и вдруг из него получился социальный — бесполезное стало полезным. Благодаря ему я познакомился с кучей народа, в частности с Таней Каргиной из EcoWiki. Они пригласили меня поучаствовать в организации Дня действий в Москве 10/10/10.

— Ваш марафон и манифест – пример того, как в обществе в последнее время происходят заметные сдвиги ориентиров. Как вы думаете, что произошло?

— Раньше все играли в одну игру: победитель тот, кто откроет хороший ресторан или show-room — все, что связано с модой и самоидентификацией. Теперь тот же подход пытаются переложить на публичные пространства. Но публичные пространства без публики не работают, их нельзя просто сделать «чистенько-красивенько». Есть конкретные люди – их, конечно, можно задвинуть в сторону, но изменений на качественном уровне без них не происходит. Сейчас — мода на публичные пространства, на те же велосипеды, а меня волнует, что дальше будет. Пару лет назад я ездил на работу на велосипеде — это выглядело фриковством. А сейчас вдруг выясняется, что моя велокарта всем нужна.

— Разве это плохо?

— Дело в другом. «Стрелка», парк Горького — с одной стороны, это круто, это изменения, которые должны происходить. Но для меня public — не только потребление, но и возможность взаимодействия. Вот есть хипстеры с LookAtMe — мне, безусловно, импонирует их качество подачи; а есть экологи, которые часто выглядят, мягко говоря, не модно, и большинство их концепций часто выглядят однобоко, может, даже убого, часто у них мало иронии. Но в стиле fashionable проектов мне не хватает душевности, которая существует в экологическом движении. Та же «Стрелка» позиционирует себя как публичное место, но она отсеивает людей, которые не в теме, — в итоге ее публика очень однообразна. Нынешние изменения делаются людьми, которые на протяжении последних десяти лет занимались обустройством своего дома, своего стиля, своих поездок. И эта потребительская идеология с делением на качественное и некачественное, недостойное никакого внимания перекочевывает в город. Когда умные модные люди считают цинизм хорошим тоном, меня это раздражает даже больше, чем убогость города. Конечно, я тоже играю в ту же игру, но я стараюсь воспринимать людей как союзников.

(с) Журнал «Большой город», Григорий Охотин, 29/09/2011