26-27 сентября я написал внутренний текст про десятые, в котором попытался начертать видение грядущего десятилетия. Я использовал в название и в тексте слово “предсказание” в его буквальном смысле – я не люблю прогнозы и футурологию, но считаю абсолютно оправданным говорить о будущем, описывать это будущее уже в настоящем. Это и есть предсказание, разговор прежде.
Декабрьские события значительно не изменили мое видение ближайших лет. Скорее наоборот, то, о чем я написал в сентябре, стало реализовываться быстрей и ярче, чем я тогда думал. И сегодня, в январе, все написанное выглядит уже абсолютной банальностью и общим мнением, подобных текстов в декабре было написано уйма.
Пожалуй, удивительным для внешнего читателя – а писалось это для внутреннего читателя – будет только то, что я ни словом не упоминаю “национализм” и “шовинизм”, не описываю их как значимый тренд десятых годов. Я как в сентябре, так и после декабрьских событий действительно не склонен уделять этому вопросу серьезное внимание – я считаю эти настроения маргинальными, мобилизационными, проектными, а не реальными. Но говоря в тексте о левом повороте я имею в виду, в частности, и реакцию на раздувание националистического проекта.
Последнее: зачем я публикую внутренние тексты публично, тем более, по истечению многих месяцев? Мне подобная письменная фиксация собственных размышлений очень помогает осмыслять текущую реальность, вырабатывать собственную позицию и принимать решения. Этот текст мне уже помог, возможно, он в состоянии помочь кому-то еще.
Десятые: предсказание
Десятые начались 24 сентября 2011 года, здесь, в Москве, в Лужниках. Какими они будут действительно — не знаю, но некоторые линии общественного поведения четко закладывают события этого дня, и именно эти линии, как мне кажется, будут определять, как десятилетие пройдет.
Отрезвление
Незадолго до знаменательного дня губернатор Пермского края Олег Чиркунов в «Ведомостях» размышлял об общественном договоре, делая упор на ту часть договаривающихся сторон, которая зовется обществом. Писал он про присущий обществу патернализм и эмигрантские настроения. Заканчивал статью он так: «вопрос только в том, хотим ли быть мы в этом мире гостями или хозяевами». Имел в виду он, видимо, то, что хозяевами мы можем быть только тут, в России.
Почему 24 \ 09 столь эмоционально тяжело было воспринято частью общества? Потому что это было театральное действие, и хорошее театральное действие, и спектакль этот нес сообщение о том, что мы и здесь — гости.
Президентство Медведева в своей риторике и даже частично практике после восьми удушающих лет Путина несло некоторую разрядку, это тоже был спектакль с сообщением о том, что мы здесь, все-таки, может быть, и хозяева, ну, иногда. Эти иллюзии исчезли, и, кажется, они исчезли и у многих людей, считающих себя «людьми-принимающими-решения», т. е. обладающими мигалками.
Первая часть сообщения — так есть. Вторая часть — так будет всегда. Спектакль столь хорош, что пробирает, мне кажется, даже самых заядлых легалистов.
Часть совсем наивно настроенных пессимистов укрепится в вере, что в России все решает один человек. Этот загадочный политический монотеизм сумел в России сохраниться аж до десятых годов XXI века, и, кажется, это и есть основа загадочной русской души, на которой и паразитирует та или иная русская власть.
Другая часть пессимистов придет к выводу, что российский комитет выборщиков — олигархи и силовики – единодушны и действительно настроены на стабильный застой. Но третьей части, которая бы считала себя как-то причастной к этим событиям, кажется, не будет — за рамками, конечно, обладателей мигалок, которых, как известно, никак не больше тысячи, т. е. меньше 0,001% населения страны.
И это, мне кажется, хорошее, здоровое отрезвление, но что важней — время на отрезвления отведено много. За этим отрезвлением может последовать целая череда более приближенных к реальности интерпретаций российской истории — нулевых, девяностых и советской эпохи. Это важно, потому что любая новая интерпретация — это новое понимание себя сегодняшнего, а значит, и новые линии поведения.
И вот какие линии общественного поведения такое отрезвление может породить.
Потребление
Тяжелые обстоятельства жизни легче принять, чем с ними бороться. Принятие своего положения гостя будет самой массовой реакцией, тем более, что с таким положением русские люди исторически давно смирились. Сама массовая вера в то, что Путин — единоличный правитель России и есть следствие этого смирения.
Быть гостем очень здорово, если хозяева — интересные люди и развлекают. Но у путинизма нет идеологии, и роль гостя совершенно не ясна. В скучных гостях остается одно — есть все что дают и пить все что наливают. Потребительство уже почти стало идеологией России. В десятых оно будет укореняться со всеми своими замечательными проявлениями — безответственностью, рейдерством, воровством, коррупцией и экологическим, правовым и моральным разложением.
Бурным цветом в десятые будут цвести не только рестораны, ночные клубы, глянцевые журналы и мега-моллы, но и потребительское отношение к человеку — миграция окончательно обернется появлением класса рабовладельцев, насилие проникнет во все слои общества и во все практики, проституция и торговля органами станет обыденным явлением, свобода станет товаром на рынке власти.
Эмиграция
Уедут очень многие, но еще большее число людей будет говорить о том, что «надо валить». Эти настроения будут способствовать потребительским настроениям — все больше образованных людей будут говорить, что они не уезжают только потому, что они зарабатывают в России деньги на жизнь в другом месте. Россия станет для таких людей источником ресурсов, и этим они будут неотличимы от владельцев мигалок. Люди-на-чемоданах не уйдут во «внутреннюю эмиграцию», которая бывает крайне плодотворна, они станут «внутренними экспатами», т. е. потребителями без ответственности. Примерно такой же статус ждет и тех, кто уедет.
Станет ли «эмиграция 24 сентября» каким-то значимым для русской культуры феноменом — вопрос открытый, и мне кажется — это маловероятно, но фоном десятилетия она будет.
Благородное безумие
Значительно сузится пространство лояльности. Для того, чтобы в десятые годы поддерживать режим надо быть или идиотом, или сволочью. Более чем вероятно, что «эффект Прохорова» получит развитие и взбрыков в системе будет все больше и больше — гостями себя начнут чувствовать не только простые люди, но и «люди-принимающие-решения». Вот, например, уже взбрыкнул и лояльнейший Кудрин, человек, традиционно считавшийся обладателем одной из самых ярких мигалок. Как результат система будет становиться все более закрытой для попутчиков и все более гомогенной и стареющей.
Самоубийства — политические и физические, публичные истерики, выпадение в несистемную оппозицию, самосожжения и попытки покушений станут явлением обыденным, столь обыденным, что карательная психиатрия покажется даже вполне оправданной мерой.
Маргинализация
Предыдущие линии общественного поведения могут создать предпосылки для гораздо более жесткого деления общества на страты, и всякий, кто будет оппонировать потребительскому подходу к жизни и при этом не будет уезжать, все больше и больше будет превращаться в маргинала с все сужающимися социальными связями.
Люди, оппонируя системе и потребительству, будут уходить в подполье. Некоторые впадут в благородное безумие, но в целом люди просто начнут жить параллельной жизнью — часто эта жизнь будет совсем узкой и разрозненной, это не новый андеграунд, т. е. параллельный мир, а целое поколение совсем индивидуализировавшихся фриков, т. е. именно параллельная жизнь. Совсем параллельная жизнь в быту зовется сумасшествием.
Левый поворот
Быть правым станет почти неприлично, и всякая осмысленная оппозиционная политическая деятельность будет идти на левом фронте. Оппозиционно настроенные люди не левых взглядов будут переживать серьезный интеллектуальный и моральный кризис и будут пополнять ряды потребителей, эмигрантов, благородных безумцев и маргиналов.
К концу десятилетия, мне кажется, в том виде, в каком они существуют сейчас, либералов не останется вовсе. Либералы станут правыми, либералы станут левыми и либералы станут центристами, т. е. потребителями. Но есть и некоторый шанс, что на оппонировании одновременно и власти, и партии левого поворота в большей степени оформятся либертарианцы, т. е. критики 90-ых не с левых и не с властных позиций, а с позиций свободы.
В результате 90-ые станут еще большим жупелом, чем они были в нулевые. В 10-ые впервые появится возможность дать более трезвую и честную оценку 1993 и 1996 гг., а это уже позитивный результат.
Будет ли левый поворот плодотворным сам по себе — не мне судить, но угроза революции слева как минимум будет приводить к раздуванию социальных статей госбюджета, что будет ослаблять режим, но, с другой стороны, и подпитывать патернализм. Сможет ли левый поворот десятых стать столь действительной угрозой режиму, чтобы режим начал меняться в сторону “конституционной монархии”, т. е. начал бы включать в политическую жизнь все больше и больше субъектов, зависит от левых.
Освоение
Президент, который выбран народом, и президент, который пришел в Кремль сам — это две абсолютно разные вещи, даже если и того и другого зовут Путин. Разница между ними не столько объективна, сколько субъективна — один является частью тебя, другой — нет. В человеке заложена страсть к субъективации, или освоению, всего вокруг.
24 \ 09 ведет к окончательному отрезвлению и принятию мысли о том, что освоить власть — не возможно, что русская власть — это чисто объективная субстанция, данность. Но и все идущее от объекта — объективно, мы не воспринимаем метро — как наше московское метро, не воспринимаем Шереметьево — как наш московский аэропорт, не воспринимаем МГУ — будь мы студентом или преподавателем — как наш университет.
Чем глубже осознание твоей собственной непричастности к окружающей действительности, тем сильней и эмоциональная потребность причаститься хоть чего-либо. И не столь важно чего, важно само причастие. И эта тяга к причастию, которую я называю освоением, будет доминировать в десятые годы.
Конечно, и в десятые будут «Наши» и другие формы причастия власти. Но мое предсказание в том, что пространство лояльности будет сужаться, и легалистам — а многие люди становятся легалистами именно из-за внутренней необходимости быть причастным России — будет сложней поверить в причастие и сложней действительно освоить власть.
Конечно, и в десятые останутся чистые политические оппозиционеры и другие формы борьбы за власть. Но борьба за власть осмысленна только тогда, когда борьба, хоть бы и иногда, приводит к победе. Играть в казино с нечестным крупье — не то занятие, которое может удовлетворить внутреннюю потребность в освоение реальности. Эта потребность характерна всем людям, потребность бороться — менее распространена.
Эмоциональная потребность в освоении будет реализовываться в низовых инициативах. Всплеск внеполитической и внеэкономической деятельности, основанной на реализации конкретных проектов, достижение конкретных целей и финансируемой с помощью бесплатного труда и малых пожертвований и будет, мне кажется, основной и самой интересной характеристикой десятых.
В десятые все больше людей будут и на рациональном уровне понимать, что требовать что-либо от власти (что совершенно нормально, когда власть — часть общего и тебя вместе с ним) совершенно бессмысленно, когда власть — внеположная тебе субстанция, и все очевидней будет, что единственный путь получить чаемое — создать это чаемое.
Кроме того, десятые имеют реальный шанс вытравить из русского человека патернализм, потому что вопрос физического выживания в условиях рушащейся что материальной инфраструктуры, что системы государственного контроля будет требовать личного участия людей.
Как это ни парадоксально, именно десятые могут стать периодом расцвета и институционализации русского гражданского общества, которое вырастет снизу, а не будет сконструировано сверху, будь этот верх в Кремле, Вашингтоне или Брюсселе. И возможно именно десятые заложат основу первого русского государства — не государства как внешнего оформления оккупационного, колониального или иного силового владения, как оно существовало на протяжение всей русской истории со времен татаро-монгольского ига, а реального государства, т. е. набора инструментов управления, созданных ответственными людьми для решения общих вопросов.
Личная жизнь
«Понятие личной жизни у нас чудовищно опошлено и сводится к жизни половой», писал Франк. «Думаю об унижении, личном и общественном, и о революции. думаю, что секс в зоопарке и тюрьме невозможен», пишет 25 сентября 2011 года Фанайлова в Facebook’е.
Между тем именно 90-ые и нулевые характеризуются крайне слабо развитой личной жизнью. Девяностые мне запомнились жизнью общественной — митинги, политика и проекты, включая в проекты и организацию собственных музыкальных групп подростками, клубов, издательств и университетов взрослыми. Нулевые — озабоченностью материальным, бытом.
Поэзия как частное дело, наука как частное дело исчезли, мне кажется, полностью из повестки дня, и та «личная жизнь», которой ответил средний класс на отстранение себя самого от политической и общественной жизни в нулевые, сводилась к организации life style, быта, поездкам в Европу и обучению премудрости вкусно питаться и красиво одеваться.
Почему десятые, нравственный воздух которых будет не чище нулевых, могут в плане личной жизни от них отличаться?
Механизм тут тот же, что и с освоением. Когда ты понимаешь, что не владеешь правом голоса на собрании, ты начинаешь повышать голос в семье. Для полноценного бытия человеку нужно пространство свободы, пространство воли. Можно создавать эрзац-пространство, где твоя свобода ограничена выбором товаров в супермаркете и, в конечном счете, детерминирована модой и производителями. А можно освоить пространство, на которое нынешний режим, в отличие от советского, практически не претендует — пространство науки, искусства и веры.
Есть и экономические предпосылки — заниматься наукой, в принципе, уже финансово возможно, и именно к концу нулевых — началу десятых стали появляться манифесты молодых ученых про то, что наука — дело частное (см. манифест социологов, см. манифест Саватеева и его лекцию в Политехе).
Вернется ли частное искусство, т. е. вернется ли искусство вообще, вопрос более сложный, поскольку у него больше врагов, и основные — вовсе не среди владельцев мигалок, а среди владельцев дискурса. Но вполне возможно, что эти два противника искусства будут заняты друг другом в борьбе за «левый фронт» – одни будут чрезмерно заняты окормлением левого фронта, другие — борьбой с ним, и возвращение искусства как такового останется ими незамеченным. Более идеального времени для возрождения искусства, мне кажется, в новейшей истории России еще не было.
Я не случайно написал про науку, искусство и веру. Не знаю, как в десятые будет с религиозной верой, но духовная жизнь, мне кажется, получит большую легитимность. Секс в тюрьме не возможен, это правда. “1984″ — роман не об открытой борьбе с тоталитарной властью, а о тайном побеге из тюрьмы, т. е. о созидании внутренней свободы. При наличии внутренней свободы возможно все, и даже в тюрьме возможна любовь. И именно любовь — освобождает. Конечно я помню, как заканчивается “1984″, и хотя в спектакле 24 \ 09 есть намеки на то, что любовь возможна только посредством любви к Путину, все-таки я верю в то, что чем дальше мы от реального 1984 года, тем ближе мы к реальной любви. Про секс я мало понимаю, но любовь в моем понимании возможна только втроем, где третьим выступает вера — любовь духовна, и без возрождения духовной сферы невозможно освобождение.
Помимо основных линий общественного поведения мне хотелось бы про десятые предсказать еще некоторые вещи.
Во-первых, будут меняться доминирующие организационные формы. Организация, т. е. структура, организованная кем-то для достижения конкретных целей, и, соответственно, обладающая иерархией, не жизнеспособна в авторитарном обществе, или, как более точно определяет такие общества Дуглас Норт, в «общесте закрытого доступа». Собственно, по Норту, право создавать организации — это и есть одно из основополагающих для общества открытого доступа прав, т. е. возможность создавать и вступать в организации и ведет к исчезновению общества закрытого доступа.
В десятые будут доминировать не организации — т. е. не партии, фонды, корпорации, издательские дома и пр. – а самоорганизации, т. е. открытые коалиции-платформы без иерархий, лидеров, совместных финансов и государственной регистрации. Такие коалиции-платформы невозможно разрушить извне — они существую настолько, насколько активны участники коалиции, и преследовать можно только конкретного участника, что никак не влияет на поведение другого участника.
Во-вторых, будет и дальше размываться суверенитет Российской Федерации. Это означает, что практика решения деловых споров в международном арбитраже, будь то Лондон, Стокгольм или Рига, станет доступна не только для крупных корпораций, но и для среднего бизнеса. Это означает, что Европейский суд по правам человека по прежнему будет основным инструментом поиска справедливости для граждан. Это означает, что практика регистрация прав собственности через зарубежные компании сохранится. Это означает, что практика использования иностранной валюты при оплате труда и совершении сделок будет доминировать. Это означает, что зарубежные биржи по-прежнему будут основным источником привлечения средств и размещения акций. Это означает, что использование русского языка в науке и в потреблении культуры будет и дальше сокращаться в пользу английского.
В-третьих, интеллигенция исчезнет. Интеллигенция всегда в оппозиции к власти и всегда за народ, но не народ. Интеллигенция не может конституировать себя без власти и без народа. Но власть в десятые исчезает как субъект — власть это горы, нечто данное. Соответственно, есть шанс, что интеллигенция перестанет себя противопоставлять и власти, и народу, и, частично, раствориться в горах, а в основной своей массе — в народе. Правда, эрзац-интеллигенция будет конституировать себя на левом фронте, считая своей миссией стать в будущем властью, представляющей народные интересы. Интеллектуалами себя, безусловно, будет считать та интеллигенция, которая раствориться во власти, но реальный шанс зарождения интеллектуалов есть только в движение освоения на стадии формирования у движения лоббистских органов.
В-четвертых, экономический кризис в Европе и в России будет работать против эмиграции и потребления и на пользу маргинализации, освоения, личной жизни и левого поворота.
Like this:
Метки: 10s, горизонтализм, left
